Долгая дорога в Донецк: как 80-летнюю бабушку эвакуировали из Угледара

Дорога на Угледар проходит через Никольский монастырь,от монастыря до города не больше десяти минут езды. Но у российской армии этот путь занял два года, населенный пункт освободили в ноябре 2024-го.

Первые очертания города проявляются обугленными многоэтажками на горизонте. Угледар окружен донецкой степью, и даже простому гражданскому человеку с первого взгляда понятно, что штурмовать такой город — задача не из простых. Всё вокруг просматривается, как на ладони, и любое передвижение легко засечь из здания на окраине.

Мы везем в город запасы воды и бензина, это оставшимся в городе людям нужно всегда. Этим летом по дороге в Угледар уже можно было встретить машины с желтыми шашечками — такси. Правда, стоимость такого маршрута около десяти тысяч. Но зато в город стали добираться и машины скорой помощи, правда, в сопровождении мобильных огневых групп.

Сейчас обстановка в очередной раз обострилась и над дорогой висит плотный запах гари. Запах усиливается, и на ближайшем повороте становится понятно, откуда он — на обочине стоит сгоревший грузовик, совсем не похожий на военный.

Две обугленные легковушки остаются на дороге — их только слегка стащили к краю, чтобы не мешали проезду. Бойцы на мотоциклах, встречающиеся на пути, показывают «класс», а мы указательным пальцем показываем вверх — это знак опасности: наш детектор сообщает сразу о трех дронах рядом. Антидроновые сетки натянуты на протяжении всего пути от Никольского в Угледар, но дыры на них намекают, что помочь они могут отнюдь не всегда.

Добравшись до города, отправляемся на точку сбора местных жителей, куда они приходят по вечерам: обсудить последние новости, убедиться, что все соседи живы и в порядке. Сюда же приезжие продавцы привозят продукты.

Сестры Евгения и Таисия не покидали город ни разу с начала боевых действий. Таисия до войны жила в Марьинке, но уехала оттуда из-за плохих отношений с мужем и осталась у сестры в Угледаре. От мужа убежала, а вот от войны не получилось: дома сгорели и в Марьинке, и в Угледаре.

Из ярких красок в городе только плодовые деревья с напитавшимися солнцем плодами, зелень и яркие сливы и абрикосы немного скрашивают обугленную черноту домов. Местные после освобождения города нашли уцелевшие деревья и стали выхаживать их, чтобы иметь свой урожай. В Угледаре на сегодняшний день осталось жить всего 20 человек, они все были эвакуированы российской армией, все уже получили российское гражданство, но выбрали вернуться домой.

Как шутят местные, Угледар сейчас — этакое сюрреалистичное Простоквашино, в том смысле, что на любой дом можно вешать табличку: «Живите, кто хотите».

Жители так и сделали — перебрались из руин своих домов в уцелевшие подвалы: целых зданий в городе не осталось.

— А ещё хорошо, что стало можно гулять, — делится Евгения, — когда ВСУ у нас стояли, мы голову высунуть из подвала не могли. А теперь можно пройтись по любимым местам. От них ничего не осталось, но ведь воспоминания у нас есть? Я здесь воспоминаниями и живу: я была здесь счастлива — куда уезжать?

— У нас здесь сейчас коммунизм, — дополняет молчавший до этого пожилой мужчина, собирающий рядом с нами траву, — вода, коммуналка — всё бесплатно. И все вместе коммуной живем. Не всем такой коммунизм нравится, но меня устраивает.

— А что за траву вы собираете?

— Это на прикорм уткам, гусям, да и поросенку на постилку. Соседи завели, а я им помогаю. Надо возрождать жизнь.

Военный, наблюдающий за дедом, качая головой, остерегает:

— Дед, вообще-то, мы тут мины снимали на днях.

Но мужчина пропускает его слова мимо ушей и спокойно продолжает свое дело. У него есть миссия, он возрождает жизнь в родном разрушенном городе. Его ждут утки, гуси и поросенок, и он принесет им траву, и даже минами его не напугать.

В воздухе чувствуется напряжение: жители явно чем-то встревожены, и как будто даже не так уж и рады привезенным воде и бензину.

Первой начинает говорить Евгения:

— Люда, соседка наша, упала и не может подняться. Уже больше недели лежит у себя — не знаем, что с ней делать. В квартиру кое-как затащили, а дальше что? Мы ходим к ней, но она только стонет и плачет. В Угледаре жить можно только ходячим. Не можете вы её забрать?

Пока идём к лежачей бабушке, Евгения рассказывает: Людмила не местная, российская армия эвакуировала её из Курахова. Некоторое время она вместе с сыном жила в пункте временного размещения.

Потом они попытались снять квартиру в Донецке, но арендодатель поднял цену на жилье, и беженцы её не потянули. Решили ехать в Угледар. Когда добрались, заняли свободную квартиру в полуразрушенной многоэтажки, как делали остальные. У дома, в котором живет Людмила с сыном, разбит палисадник — растут петуньи и помидоры. Во дворе будка со злым алабаем, который сразу начинает лаять и пытается дотянуться до нас.

Подъезд дома обрушился, и, чтобы пробраться внутрь здания, надо протиснуться между бетонными плитами. Электричества нет — продвигаемся наощупь. За горой тряпок и одеял Людмилу заметить сложно, она лежит, свернувшись калачиком и закутавшись в махровое одеяло. Голову ей поворачивать трудно из-за количества покрывал. Она субтильная пожилая женщина, с восковой полупрозрачной кожей — так бывает у пожилых, которые редко бывают на солнце, и светло-голубыми, уже выцветшими от многих прожитых лет глазами.

Евгения переживает, что мы можем отказаться забирать бабушку, как, судя по всему, делали уже многие, поэтому быстро и много говорит:

— Она медик — всю жизнь медсестрой проработала. О своем состоянии всё прекрасно понимает, а помочь себе не может. А ещё у нее послезавтра день рождения! — выдвигает женщина последний железобетонный аргумент. — Восемьдесят лет ей будет.

Людмила стонет и просит не переворачивать её, но соседка строго ей выговаривает, как маленькому капризному ребенку: «Ты чего себя так ведёшь-то, Люда? Ты же женщина! Ты должна терпеть!»

У Людмилы есть сын, ему около пятидесяти, и, хоть живет он вместе с мамой, ухаживать за ней особо не пытается — в квартире стоит тяжёлый запах испражнений, вода в баклажке мутная, еды нет совсем.

В конце концов мы с коллегами, посовещавшись, решаем забрать бабушку: связи в городе нет, выйти оперативно на волонтеров или МЧС очень сложно. А настроение местных близко к отчаянию, они уже не в первый раз просят кого-то из приезжих забрать бабушку, но у всех есть объективные причины этого не делать.

Бабушку на одеялах несут по двору. Злой алабай узнаёт хозяйку по запаху и резко перестает лаять, как будто понимает — ей плохо и больно, а люди пришли ей помочь.

По двору бегают коты и истошно кричат. Спрашиваем, может их тоже надо эвакуировать? Но котов жители отдавать не хотят. Сейчас они основное население города: на каждого человека приходится по три-четыре кота.

Да и в целом у котов здесь есть отличительная особенность: они толстобокие, довольные и не боятся посторонних. Наоборот, они уверенно подходят к людям и требуют свою порцию ласки, помахивая хвостами. У них нет плохого опыта, их никто здесь не обижал, только любили, холили и прятали от обстрелов.

Грузим последние вещи Людмилы, поверяем документы и уже готовы трогаться. Но видим, как к машине спешит коренастый мужчина, похожий на Бывалого из «Операции Ы».

Он немного смущенно протягивает увесистый пакет с надписью «Молоко» и просит:

— Раз вы Люду берете, может, мою посылку тоже возьмете? Это персики и сливы, жене моей передадите, хорошо? Она не захотела в Угледаре жить без удобств, в Донецк переехала, а я без земли жить не могу.

Персики и сливы пахнут медом. Мед у дяди Коли свой, он организовал небольшую пасеку, а ради фруктов с «общих» деревьев он провернул целую спецоперацию — собрал их еще неспелыми, и они дозревали у него на окне. Очень хотел, чтобы дары Угледара первыми достались жене, поэтому пока мы не опомнились, он быстро сует пакет в машину, диктует её номер и уходит.

Осенью начинает темнеть раньше, но в сентябре на юге эта темнота наступает резко. Выдвигаемся уже в сумерках — не самое лучшее время, противник уже поменял дроны на ночные, и теперь любой тепловой след ему виден.

Машина подпрыгивает на выбоинах дороги, Людмила постанывает, называя нас с коллегой одинаково: «Танечка». Радар показывает только «мавик» — разведывательный дрон, это не страшно. Самое главное сейчас — в темноте не пропустить нужный поворот.

— Людмила, мы уже выехали за Никольское. Дальше — легче.

Но это не совсем правда. Дальше легче только в плане безопасности. А вот дорога до самой Волновахи оставляет желать лучшего. В заднем стекле всполохи и мерцания. Не сразу и догадаешься, что просто началась долгожданная гроза. Завтра угледарцы смогут отдохнуть от полива своих маленьких огородов.

***

Мы приезжаем в донецкую травматологию, ориентируясь на то, что у бабушки какой-то перелом. Травматология — средоточие боли Донецка, сюда везут раненых со всех районов города. Даже сейчас в приемном отделении на каталках лежат двое мужчин и совсем молодая девушка.

— Вы её родные? — с надеждой спрашивает санитарка, понимая, что привезли беженку.

— Нет, мы просто волонтеры.

Мы видим, как лицо санитарки становится суровым, губы сжимаются. Если в 2022-м беженцам радовались как новым гражданам и после фильтрации всех увозили по разным регионам России, то теперь финальной точкой эвакуации стал Донецк — пункты временного размещения переполнены, больницы не справляются с нагрузкой, а потому энтузиазма у медицинских работников всё меньше.

Рентген показывает, что у бабушки перелом шейки бедра. Операция довольно сложная, но даже в ее возрасте это возможность вернуться к движению. Людмиле рассказывают об операции, и она сразу машет головой: «Нет-нет, не хочу, лучше буду лежать». Хирурги выдыхают: без согласия на операцию она не их пациент. Теперь задача бабушку куда-то пристроить. Доктор предлагает отвезти в пункт временного размещения.

Но мы уже узнали, что туда нельзя, там нет медперсонала, поэтому ухаживать за лежачим больным просто некому. Людмила тихонько плачет и просит дать ей возможность поспать — устала. В итоге выбор падает на 4-ю больницу, терапевтическое отделение.

Там в палате уже лежит пожилой мужчина из Красноармейка. Он лежит уже год, ему, так же как и Людмиле, некуда деваться. На четвертый этаж без лифта бабушку тащат молоденькие хорошенькие санитарки.

Ухаживать за Людмилой, как и за мужчиной из Красноармейска, тоже будут они. Хотя на самом деле это и не их пациенты: специфика отделения другая. Но они будут мыть, кормить и выхаживать. Просто потому, что этим людям больше некуда идти.

Бабушка, утомленная дорогой, болезнью и скитаниями по больницам, наконец засыпает. Рядом с её кроватью мы оставляем пакет с фруктами соседа дяди Коли. Оказалось, его жена уехала в Таганрог и, пока она вернется, персики и сливы уже сгниют. Поэтому будет куда лучше, если дары Угледара порадуют его же жительницу.