Подождите 20 лет: как Хрущёв пообещал стране светлое будущее
65 лет назад, с 17 по 31 октября 1961 года в Москве работал XXII съезд КПСС. Он не был похож на предыдущие партийные форумы по форме, а на последующие, как показали дальнейшие события, по содержанию.
На съезде был главный герой, он же главный выступающий, который поднимался на трибуну три раза. Это первый секретарь ЦК КПСС, председатель Совета Министров СССР Никита Сергеевич Хрущёв. Отчетный доклад, речь о программе партии и заключительное слово были любимым чтением интересующихся политикой советских граждан вплоть до горбачевских времен, поскольку были интересны и местами даже нестандартны.
Картинка, которую увидели и сами депутаты в зале, и наблюдавшие это зрелище по телевизору, была качественно новой. Съезд проходил не в Свердловском зале Большого Кремлевского дворца (ныне на его месте восстановлены Андреевский и Александровский залы, реконструированные в 1934 году), а в новом Дворце съездов.
Ради такого случая снесли или «укоротили» несколько исторических зданий и по причине спешки перед съездом не дали археологам как следует изучить котлован.
Хрущёв презентовал другие гигантские подарки съезду. Это и открытие крупнейшей в Европе Волгоградской ГЭС, и выполнение одного важного обещания, которое советский лидер дал незадолго до съезда.
100 млн тонн в тротиловом эквиваленте
Советский Союз, как и предупреждал Никита Сергеевич на открытии американской выставки в Сокольниках и на стадионе в Баку, показал-таки всему миру «кузькину мать».
Как раз в дни работы съезда, 30 октября на Новой Земле прошло самое масштабное испытание ядерного оружия. При этом Хрущёв сообщил съезду (а на деле — всему миру и в первую очередь Западу), что речь идет не о самом большом боезаряде, стоящем на вооружении в СССР. Вот как его описал сам Хрущёв в отчетном докладе за несколько дней до проведения:
«В заключение, вероятно, взорвем водородную бомбу мощностью в 50 миллионов тонн тротила. Мы говорили, что имеем бомбу в 100 млн тонн тротила. И это верно. Но взрывать такую бомбу мы не будем, потому что если взорвем ее даже в самых отдаленных местах, то и тогда можем окна у себя повыбить.
Поэтому мы пока воздержимся и не будем взрывать эту бомбу. Но, взорвав 50-миллионную бомбу, мы тем самым испытаем устройство и для взрыва 100-миллионной бомбы».
Советский лидер публично высказал надежду на то, что такая бомба никогда не понадобится — но мир учел, что этот «бронепоезд стоит на запасном пути».
Тогда, собственно, западноевропейская и американская пресса и перенесла выражение «кузькина мать» на новое советское вооружение.
Москва добилась своего — США и их союзники приняли как данность то, что СССР добился ядерного паритета с американцами. Первым аргументом было испытание в 1953 году СССР водородной бомбы, вторым и окончательным — появление той самой «кузькиной матери».
Дипломаты «атомного клуба» начали подготовку Договора о запрете ядерных испытаний в воздушном пространстве, в космосе и под водой, который был подписан в присутствии Хрущёва в Москве 5 августа 1963 года.
Мавзолей — не общежитие
Когда делегаты и гости съезда прибыли в Москву, они в обязательном порядке посетили Мавзолей Ленина и Сталина. В конце их работы там оставался лишь один саркофаг: тело генералиссимуса решением этого самого съезда было перемещено за здание и предано земле.
XXII съезд КПСС в плане разоблачения «культа личности» был продолжением ХХ: и в докладе, и особенно в заключительном слове Хрущёв неоднократно возвращался к теме репрессий.
Теперь, после разгрома «антипартийной группы», можно было представить снятых с постов Георгия Маленкова, Вячеслава Молотова и Лазаря Кагановича соучастниками покойного вождя в деле «нарушения норм социалистической законности».
За пять лет до этого они все сидели в президиуме рядом с Хрущёвым. А затем, по словам первого секретаря, выяснилось следующее:
«Вся наша партия, весь народ отвергли этих отщепенцев, которые сопротивлялись всему новому, добивались восстановления порочных методов, господствовавших при культе личности. Они хотели возврата к тем тяжелым для нашей партии и страны временам, когда никто не был застрахован от произвола и репрессий».
Сам Хрущёв, заседавший в том же сталинском Политбюро, о своей роли в репрессиях, естественно, промолчал. Лишь в годы перестройки были обнародованы документы, подтверждавшие: в 1936–1937 годах первый секретарь московского горкома ВКП (б) Хрущёв держал на контроле работу управления НКВД по Москве — и за это время было репрессировано 50 тысяч человек. В 1938 году он же, уже на посту первого секретаря ЦК КП (б) Украины, «лично давал согласие на аресты значительного числа партийных и советских работников».
Но на XXII съезде Никита Сергеевич упрочил свое реноме борца с «искажением ленинских норм» в годы правления Сталина.
В докладе он остановился на судьбе репрессированных партийцев и военных. Правда, он, как и на XX съезде, умолчал об ученых, инженерах, священниках, рабочих и крестьянах, расстрелянных или погибших в лагерях. Промолчал он и о тех, до кого не дошла тогда очередь на реабилитацию, упомянув лишь Григория Зиновьева и Льва Каменева. Таким образом, при противопоставлении «хорошего» Ленина и «плохого» Сталина оценка периода репрессий так и осталась неполной, хотя и выглядела очень эффектно.
Разъяснив, как следует относиться к событиям недавнего прошлого, Хрущев перешел к планированию светлого будущего.
Полная чаша через 20 лет
В отличие от ХХ и последующих партсъездов в новом зале не обсуждали пятилетний план. Страна выполняла «семилетку», для утверждения которой был в 1959 году специально созван внеочередной XXI съезд.
Куда более важным и неотложным руководство КПСС считало принятие документов самой партии, определивших жизнь «руководящей и направляющей» на ближайшие десятилетия — программы и устава КПСС.
За конечную точку был взят 1980 год. В этой точке истории должен быть построен коммунизм (Хрущёв произносил это слово как «коммунизьм»). В тексте программы были такие слова: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»
Партия постановила, что ждать светлого будущего осталось недолго — за двадцать лет должна быть создана материально-техническая база.
«Для того чтобы подготовить общество к принципам коммунизма, надо добиться гигантского развития производительных сил, создать изобилие материальных и духовных благ… Чаша коммунизма — это чаша изобилия, она всегда должна быть полна до краев», — заявил Хрущёв.
Показатели развития промышленности и социальной сферы не выглядели тогда нереальными: темпы развития начала 60-х вполне допускали такие цифры в будущем. Торможение 70–80-х тогда не прорисовывалось даже в теории.
В сельском хозяйстве ситуация с плановыми директивами была несколько иной. «Колхозы и совхозы должны полностью обеспечить потребности народа в мясе и молоке, догнать и превзойти Соединенные Штаты Америки по производству животноводческих продуктов на душу населения», — ставил задачу Никита Сергеевич.
Но те, кто внимательно читал труды классиков марксизма-ленинизма, удивлялись нестыковкам между их предвидениями и партийной программой.
Маркс и Ленин писали, что при коммунизме государство отомрет, а КПСС не собирается в будущем его хоронить, не говоря уже о том, чтобы самораспуститься. Как можно прийти к отмене денег, если только что — в 1961-м — провели деноминацию и выпустили новенькие монеты и купюры (пусть и похожие, как тогда говорили, на фантики)? И многое другое, что преподаватели общественных наук и политинформаторы объясняли с трудом.
Кроме того, жизнь показала, что между обещаниями быстро создать материальную базу коммунизма и реальным состоянием советского народного хозяйства — дистанция огромного размера.
Уже в 1962-м вместо обещанного снижения цен случилось повышение (одним из следствий чего стали волнения в Новочеркасске, жестко подавленные с привлечением не только милиции и КГБ, но и армии).
Начались закупки зерна за рубежом. Порядок в этой сфере был наведен только в нынешнем веке, когда Россия обеспечила свою продовольственную безопасность.
В 1961 году делегаты съезда устроили для народа и себя самих как его неотъемлемой части томительное ожидание коммунизма к 1980-му. Двадцать лет спустя большинство из них были еще живы, и многие в том же зале на XXVI съезде КПСС обсуждали вовсе не коммунизм, а «развитой социализм».
Хотя программа партии, принятая в 1961-м, и считалась по-прежнему действующей, о ее показателях никто не вспоминал. Если что-то реальное из обещанного на съезде и могли показать, то не изобилие, а только новую конституцию, принятую в 1977 году. А «коммунизьм» при Леониде Брежневе отложился «на потом», без указания сроков — светлое будущее стало неопределенным.
