Как воюющая страна встречала Новый год: от Гражданской войны до Чечни
Новый год обычно ассоциируется с хлопушками, детскими утренниками и елкой в теплом зале. В русской истории ХХ века этот праздник многократно приходился на фронтовые зимы — от Гражданской войны до Афганистана и Чечни. И каждый раз одна и та же дата — 31 декабря — оказывалась точкой, где пересекались мирная привычка и суровая логика войны.
История новогоднего фронтового праздника — это история того, как страна даже в самые тяжелые годы пыталась сохранить ощущение нормальной жизни. Иногда это были несколько минут тишины и жестяная кружка с чаем. Иногда — штурм под бой курантов.
Гражданская война: когда празднику просто нет места
Несмотря на испытания, сначала Первой мировой, затем Гражданской, люди старались сохранить то, что Михаил Булгаков называл «лампой с абажуром» — ощущение домашнего уюта, тепла, пасхальный и рождественский дух.
Вот как описывала в своём дневнике канун нового, 1918 года 10-летния Мария Даева, дочь гимназического учителя, которую домашние звали просто Муся. Даевы жили в центре Москвы, на Садово-Самотёчной. Буквально в ноябре 1917-го Первопрестольная была ареной уличных боёв, по сути первых залпов Гражданской войны. Но в пока ещё не расселённой и не уплотнённой квартире встречали Рождество. Муся Даева записывала:
«Еще вчера мы украсили ёлку, а сегодня папа повесил дождь. Какая красивая у нас ёлка! . Вечером мама и папа зажгли ее и позвали нас… Мама нам дала по яблоку, по конфетке, немного меду и по маленькому кусочку шоколада».
Новый год по юлианскому календарю, а затем и по введённому в феврале 1918-го новому стилю если и отмечался советскими вождями, то по остаточному принципу. Так, известно, что 31 декабря 1917 года Владимир Ленин посетил праздничный концерт в актовом зале бывшего Михайловского юнкерского училища в Выборгском районе Петрограда.
Вошедшая в хрестоматии ёлка в Сокольниках прошла в канун нового, 1919 года. По свидетельствам очевидцев, большим успехом пользовались костюмы буржуев и Антанты. Но уже сложилась другая традиция: борьбы с пережитком «реакционной поповщины» в виде Рождества.
Белые на удерживаемых ими территориях как могли поддерживали традиции.
Так, на Рождество того же 1919 года в Архангельске Северная армия генерала Евгения Миллера и англо-американский контингент раздавали детям тушенку. В белогвардейской прессе идеологические призывы преобладали над праздничными настроениями. «Рождество для нас — праздник мира по преимуществу… И к нам пришел бы этот мир, если б в России не оказалось тех несчастных безумцев, которые отступили от заветов нашего Спасителя», — писала 1 января 1919 года колчаковская «Сибирская речь».
В канун нового, 1920 года в Царицыне деникинские власти организовали иллюминацию и фейерверк. Впрочем, залпы терялись на фоне артиллерийской пальбы: Красная армия отбивала город.
В мемуарах участников Гражданской войны упоминания именно новогодних торжеств почти не встречаются. В воспоминаниях красноармейцев и командиров куда чаще фигурируют зимние марши, нехватка продовольствия, спешное формирование частей, но не ёлки и подарки.
Если бойцам и удавалось устроить праздник, он не отделялся от обычного солдатского быта: вечером в избе, занятой под штаб или лазарет, могли достать из редких запасов сахар, спрятанную бутылку, перехваченный у противника кусок колбасы. Для многих бойцов на южных и восточных фронтах главным было не отметить 1 января строго по календарю, а просто пережить первую зиму в новой стране. Новой страной оказывалась и Советская Россия, и чужбина.
«Лагерь с большим подъемом встретил русский Новый год… Несется «ура». Трещат выстрелы. Дежурные беспомощно носятся по линейкам, а пули свистят точно на фронте, но летят, правда, в небо», — писал в дневнике врангелевский офицер Николай Раевский, один из тех, кто встречал 1921 год в турецком Галлиполи, в лагере для эвакуированных из Крыма.
Новый год как общегосударственный семейный праздник фактически вернется только в 1935 году.
Великая Отечественная: елка в землянке и «фронтовые сто грамм»
По-настоящему фронтовой Новый год в нашей памяти — это, конечно, 1941–1945 годы. К этому времени праздник уже закрепился в городском и деревенском быту, и советское руководство сознательно поддерживало традицию, в том числе на фронте: «Новый год празднуют — значит, жизнь продолжается».
В частях Красной армии к концу 1942–1943 годов стали практиковать импровизированные елки в землянках и блиндажах. Ветку ели или сосны ставили в ящик из-под снарядов, украшали обрывками газет, гильзами, полосками брезента. Ветераны вспоминали, что настоящих игрушек почти не было, но сам факт — «у нас есть елка» — поднимал настроение сильнее любых декоративных шаров.
К празднику личный состав нередко получал «фронтовые сто грамм» по приказу наркома обороны — стандартную порцию фронтового спиртного, иногда усиленную дополнительным пайком: кусочком сахара, консервами, редким яблоком. Там, где позволяла обстановка, фронтовые клубы и агитбригады проводили небольшие концерты. Заливались гармони, звучали популярные песни тех лет — от «Темной ночи» до «Катюши».
В материалах Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи приводятся воспоминания Петра Переверзева, служившего в 404-м зенитном дивизионе в Заполярье:
«Новый год — он и на войне Новый год. А какой же праздник без нарядной ёлочки <…>? В гильзу от 37-миллиметрового снаряда зенитчики установили карликовую берёзку, нарядили её обёртками от консервов из праздничного «пайка». На верхушку «ёлочки» водрузили конфету в яркой обёртке»
Но главное, что вспоминают участники войны, — это контраст между календарным праздником и реальностью боев. В дневниках можно встретить сухие записи про бои и потери накануне Нового года, а затем про поздравления сослуживцев.
Блокадный Ленинград: елка как акт сопротивления
Особое место занял Новый год в блокадном Ленинграде. Несмотря на колоссальный голод и постоянные обстрелы, ленинградцы старались устраивать хотя бы небольшие праздники для детей — в школах, детсадах, домах культуры.
Елочные подарки в 1941–1942 годах выглядели совсем не так, как в довоенные времена: воспоминания блокадников рассказывают, что «подарком» мог быть лишний кусочек хлеба или тонкий ломтик колбасы. Но даже такой символ имел огромное значение — это был знак, что город жив, что его дети не забыты.
Народный художник СССР, блокадник Иосиф Серебряный вспоминал:
«Не могу забыть встречу Нового, 1942 года в одной из комнат Союза (художников) и наш «богато» сервированный стол, покрытый белоснежной скатертью. Чего только тут не было, блюда на любой вкус — колбасы, рыба, икра… И все это… — где красками, где бутафория, но сделано было искусно. А в натуре лишь сэкономленный «эрзац» — хлеб, котлеты из конины и немного пива».
В дневниках ленинградцев ближе к каждому новому году проскальзывали нотки надежды.
Замдиректора завода №224 Свердловского района Александр Кедров записал 31 декабря 1942 года:
«Вот и настал канун 1943 года. Что общего с предыдущим Новым годом? Абсолютно ничего, за исключением того, что по-прежнему мы находимся в осаде. Однако новый год будем встречать неизмеримо лучше, богаче, радостнее, чем в прошлом году… Вчера было открытие заводского Красного уголка. Я разрешил себе потанцевать с девушками. Вот видите: ныне танцуем…»
На фронтовых позициях под Ленинградом солдаты и моряки Балтийского флота также старались встречать Новый год по-человечески: с самодельными украшениями, военным супом и теми же «ста граммами». Но в любой момент праздничный стол мог прерваться — артиллерийские дуэли с противником никто не отменял.
Афганистан: самодельный торт и салют трассерами
Через четыре десятилетия Новый год снова праздновали на войне — уже в Афганистане. Для солдат ограниченного контингента, находившихся на чужой земле, календарный праздник был еще и способом хоть как-то соединиться с домом: в письмах обещали «обязательно вернуться к следующему Новому году».
Воспоминания участников той войны полны деталей, которые легко представить любому солдату любой эпохи. Один из воинов, проходивший службу в экипаже бронетранспортера, рассказывал, как их взвод встречал Новый год в расположении части: из размоченного черного хлеба они слепили импровизированный торт, слоями проложив его сгущенным молоком, которое выдали по случаю праздника.
Вместо фейерверков над позициями вспыхивали сигнальные ракеты и трассеры, вместо телевизионного обращения — краткий приказ командира и пара тостов за живых и погибших. Иногда устраивали небольшой концерт силами самих солдат: гитара, несколько песен, стихи. «Афганский» Новый год был одновременно очень похож на фронтовые праздники сороковых — и подчеркнуто «чужим»: другая страна, другой ландшафт, другая война.
Вот как, например, «шурави» («советские») встречали Новый год на равнинах Чарикара, где стоял 45-й отдельный инженерно-сапёрный полк 40-й армии:
«Буквально в половину двенадцатого ночи вернулись разведчики, которые проверяли территорию вокруг. Доложили, что нет никого, всё спокойно. Офицеры объявили, что в 23:40 ждут всех за столом. Проводить старый год, и встретить новый. Сели мы всей ротой. Все 74 человека. Подняли «бокалы» и встретили новый, 1981 год.
На улице ветрюган, снег, дырчит потихоньку техника. А у нас в огромной палатке за столом мы кушали тушенку с макаронами. Выпивали бражку, которую зализывали сгущёнкой с пальцев. Общались, рассказывали анекдоты. Комбат наш затянул «Ничь яка мисячна, зоряна ясная. Видно, хочь голки сберай…»
Чечня: Новый год под огнем в Грозном
Самый трагический новогодний эпизод новейшей российской истории — штурм Грозного в ночь с 31 декабря 1994 года на 1 января 1995-го. К тому моменту войска уже почти две недели вели боевые действия на территории Чеченской Республики, и решение начать штурм города именно в новогоднюю ночь стало одной из самых спорных страниц той кампании.
Для многих подразделений этот Новый год стал днем самых тяжелых потерь. В боях за город серьезные потери понесла 131-я Майкопская бригада, попавшая под концентрированный огонь в районе железнодорожного вокзала. Офицеры и солдаты вспоминали, что от привычного праздника осталось только число в календаре: вместо зимнего салюта — разрывы снарядов и трассеры, вместо поздравлений — команды по связи и доклады о подбитой технике.
В воспоминаниях участников кампании часто повторяется одна и та же деталь: где-то в глубине расположения, на временных базах, военнослужащие пытались как-то праздновать — ставили маленькие елки, готовили праздничный ужин. Но для тех, кто входил в Грозный, Новый год не был даже символической передышкой. Один из офицеров спецподразделения вспоминал, что в какой-то момент бойцы, получившие передышку между боями, просто поздравили друг друга по рации — это и был весь праздник.
Участник декабрьско-январского штурма, командир 81-го мотострелкового полка быстрого реагирования полковник Александр Ярославцев вспоминал, что лучшим подарком для него стало новогоднее чудо: он выжил после двух ранений. После первого попадания раненого командира везли на перевязку к медикам.
«В машину еще раз влепили из гранатомета. Потом снова удар… Влез в БМП начальника артиллерии, голова кружится. Меня что-то спрашивают, я бессвязно отвечаю. Тут подкатила боль. Одной ампулы промедола оказалось мало, — свидетельствовал Ярославцев. — Очнулся уже на пути в Толстой Юрт. Там, в госпитале, начали меня зашивать. Зашили. Лежу на носилках, кемарю. А потом слышу, стрельба в воздух — понял, что Новый год».
В годы второй чеченской кампании ситуация поменялась к лучшему: к концу 1990-х — началу 2000-х годов командование старалось, по возможности, не планировать крупные операции именно на ночь 31 декабря, хотя локальные бои продолжались. Для частей, находившихся в Чечне на ротируемой основе, Новый год становился важным психологическим маркером: «еще один год прожили, значит, скоро домой».
Общие мотивы фронтовых празднеств
Если сопоставить эти разные войны — Гражданскую, Великую Отечественную, Афганистан, Чечню — становятся заметны несколько общих линий.
Во-первых, Новый год на войне всегда был попыткой вернуть ощущение нормальности. Елка в землянке, самодельный торт в афганском кишлаке, сигарета, выкуренная «под куранты» в блиндаже под Грозным, — все это не столько про праздник, сколько напоминание себе: за линией фронта есть обычная жизнь, и мы к ней вернемся.
Во-вторых, во всех эпохах огромную роль играла связь с домом. В сороковые годы солдаты ждали фронтовых писем и посылок к празднику; в восьмидесятые — переворачивая календарь в афганской палатке, бойцы мысленно ставили рядом домашний стол, где их ждали родители или молодые жены.
В девяностые в Чечне к этому добавилась уже современная реальность: у кого-то были первые мобильные телефоны, у кого-то — редкая возможность позвонить по стационарной связи, но смысл был тот же — сказать родным: «Мы живы».
В-третьих, в каждом поколении фронтовой Новый год становился частью общей памяти. Для ветеранов Великой Отечественной — это «ёлка под Сталинградом» или «фронтовые сто грамм в Ленинграде».
Для «афганцев» — торт из хлеба и сгущенки и дежурство на броне; для участников чеченской кампании — штурм Грозного и ощущения, когда бой продолжается, а страна за пределами театра военных действий празднует.
Праздник как часть воинской традиции
Современная российская память о войне часто фокусируется на датах крупных операций, побед и траурных годовщин. Но фронтовой Новый год — это тоже важный элемент воинской традиции. Он показывает, что солдат остается человеком вне зависимости от эпохи и политического контекста.
В этом смысле история новогодних праздников на передовой — не про экзотику и не про «романтику войны». Это рассказ о том, как страна, прошедшая через столько войн за одно столетие, сохраняла привычку отмечать мирный, семейный праздник даже там, где до дома были сотни и тысячи километров.
От Гражданской войны, где сам праздник еще не успел укорениться, до Чечни, где Новый год вошел в хронику как дата тяжелых боев — за каждым поколением остается свой ответ на вопрос: как встретить этот день, когда вокруг — смерть и война. И пока в нашей памяти живут эти истории, Новый год в России остается не только поводом для салюта, но и напоминанием о цене мирной жизни.
