В двадцать шестом году прошлого века (смотрите, какое совпадение: ровно сто лет назад) Мариной Цветаевой в Париже было написано пронзительное, почти детское по своей обиде на мир стихотворение «Тише, хвала! Дверью не хлопать…».

ИА Регнум

Заканчивался ее текст строчками-требованием: «для тишины — четыре стены».

Цветаева буквально исходит в этом стихотворении неприятием всех окружающих ее обывателей. Требует абсолютного молчания ради ее пишущихся в этот момент стихов, язвит, припечатывает: «Краны — текут, / Стулья — грохочут, / Рты говорят: / Кашей во рту / Благодарят / «За красоту». Попутно выводит интересную формулу: «Рай — это где / Не говорят!»

Особую пикантность строкам придает то, что в эти месяцы она живет в квартире своей знакомой — Ольги Колбасиной-Черновой, которая ее и приютила. Причем приютила вместе со всем, не таким уж маленьким, цветаевским семейством.

Мы легко можем себе представить, что такое на несколько месяцев пригласить пожить в своей квартире (хоть парижской, хоть московской, хоть вологодской) семью из трех человек.

И Колбасина-Чернова тут, без всякого сомнения, героиня.

Поэтому предлагаю взглянуть на это стихотворение другими глазами, не светло-зелеными, русалочьими, магическими, как у Цветаевой, а чуть-чуть попроще: допустим, карими, обыкновенными, нашими.

Итак, что мы имеем?

Стихотворение адресовано хозяевам, в доме которых живет поэтесса с семейством. То есть не соседям по этажу, подающим признаки жизни сверху, снизу или по бокам. Нет, именно хозяевам. Которые автора текста сильно раздражают.

Приходят, понимаешь, в ее комнату — со стуком в дверь: кофе с рогаликом приносят, хвалят, негодяи, написанное, да еще и дверьми в дальней комнате вдруг «бац».

Если посмотреть на это стихотворение не глазами восхищенного пубертатного фаната, а через призму здравого смысла, то придется признать, что Цветаева глубоко по-человечески неблагодарна.

Как-то мне раньше, в юности, не приходило в голову, что вообще-то она отказывает людям, сделавшим ей добро, в элементарном праве на банальное бытие. Почему-то я не замечал в свои 16–17 лет, что люди в её стихотворении (не какой-то упомянутый посторонний «лавочник», который «скот», не какой-то посторонний «юбочник», который «частность», а именно эти люди, давшие ей кров над головой) раздражают её на самом деле просто тем, что они — живые.

Ну что ж поделать: они не могут не передвигать стулья в своей квартире (в собственной, их квартире, еще раз это отметим), не могут не есть.

Человек ведь не может и не должен замереть и превратиться ради кого-то в бесплотный дух. Чтобы жить — нужно дышать, чтобы существовать — надо производить звуки, хотя бы звуки тех же шагов. Цветаева же требует от обычного мира, чтобы он перестал существовать ради нее, ради её поэтического вдохновения.

И получается вдруг, что она требует «четыре стены», но презирает саму суть этих стен. Ей кажется, что мир шумит ей назло, потому что хочет заглушить её мысли. Но текущий кран или грохот стула — это не заговор против поэта, это просто жизнь.

Так думал я уже в зрелом возрасте, с юности пересмотрев свои взгляды на это стихотворение в частности и на всё мироощущение её в целом.

Но год назад в моем мировоззрении произошел неожиданный слом. И стихотворение Цветаевой заиграло для меня с прежней силой и зазвучало прежней правдой.

Нет-нет, сразу скажу, я — не она. Я попроще. Мне не нужен космос, мне не нужны вечные разлуки, мне не нужны гиперболы.

Прошу всего лишь одного: тишины для сна.

А сна нет.

Дело в том, что за одной из моих стен полгода назад поселились новые соседи. Люди, очевидно, совершенно равнодушные к Цветаевой, к Парижу двадцать шестого года, а также к чужому праву на элементарное человеческое беспамятство, которое мы в простоте душевной называем сном. В общем, проще говоря: очень шумные, и не только днем, но еще и ночью.

И вот ты лежишь в темноте, злой, по-цветаевски беззащитный человек, не любящий людей и музыкальное искусство, укутав себя с головой в одеяло, и почти каждую ночь слушаешь.

Господи, чего ты только не слушаешь… Сперва глухой, утробный звук двигаемой мебели — зачем, зачем двигать комоды в полночь? Потом — пение под гитару. И, кажется, через усилитель. Я уже всё изучил: поет всегда девушка, аж прям заливается, а играет на гитаре с усилителем — парень.

Один раз парень, когда девушка не пришла, в двенадцать ночи стал то ли прибивать полки, то ли собирать мебель. И это я тоже прошу занести в протокол.

…Вообще (а теперь я буду говорить серьезно), это какая-то наша общая боль. Газеты, городские паблики, телеграм-каналы — все они сочатся этой коллективной жалобой. Мы все заперты в кирпичных или бетонных коробках, и теперь ты волей-неволей обязан быть соучастником чужой жизни.

А за открытым окном, которое должно тебе впустить запах уже отцветших давно лип, свежий ночной воздух и комаров, — новое испытание: ночные дрифтеры, эти всадники Апокалипсиса на мотоциклах и машинах без глушителей.

Они пролетают сквозь твою соловьиную ночь с ревом, от которого твое неожиданно переполненное ненавистью, вдруг ставшее мещанским сердце стучит еще чаще.

Или вот новая мода: курьеры на своих мопедах теперь в дневное рабочее время тоже ездят с громко включенным динамиком. Так, в девять утра под окном мимо твоей скучной жизни проскочит один такой — с восточными напевами. Через пятнадцать минут другой — с русской песней. Такая вот встреча культур.

А однажды на полуночной нашей не самой центральной улице остановился автомобиль. Видимо, для быстрого романтического соития. Из открытых окон машины раздалась забойная стимулирующая музыка. И звучала недолго, но громко.

…Сразу скажу: полицию вызвал не я. Какие-то соседи.

Но через пять минут зашуршали шины — напротив гремящей музыкой машины остановилась патрульная, с беззвучно вращающимися мигалками, спасительная, долгожданная, полицейская.

Когда музыка смолкла, а полицейские уехали, из машины, подождав, вышла женщина и пьяно выкрикнула в сторону нашего шестиэтажного дома: «Сволочь!»

«Хе-хе», — подумал я, стоя на балконе, надежно спрятанный летней дубовой листвой, — у меня ведь дуб за окном растет.

В общем, что-то надо сделать, чтобы закон о тишине в ночное время все-таки стал исполняться. Желательно без полиции.

А то один раз (и мне очень стыдно в этом признаться), тоже, к слову сказать, нарушая закон о тишине и покой невиновных соседей снизу и сверху, я даже стучал своим соседям молотком в батарею.

Вот уж никогда не думал, что мы с Цветаевой до этого докатимся.