28 апреля в 10 утра весь российский интернет ожидал шоу. В это время должен был начаться стрим-баттл между известным российским ведущим Владимиром Соловьёвым и монакской блогершей Викторией Боней. Выпустившей недавно обращение к Владимиру Путину от лица общественности (не монакской, а, по ее словам, самой настоящей российской), на которое резко отреагировал Соловьёв.

ИА Регнум

Ведущий посчитал, что Боня — не тот человек, который может поднимать острые для общественности вопросы. А также заявил, что публичная нейтрально-позитивная реакция на ее слова со стороны топовых российских чиновников является оскорбительной для тех российских патриотов, которые постоянно эти вопросы поднимают, а на их слова власти не реагируют.

Боня на такую оценку ее «крика души» обиделась, и Соловьёв пригласил ее на стрим. Высказать ему всё в лицо и пообщаться. Она согласилась.

И зря. Потому, что этот стрим был для нее почти 40 минутами сплошного позора. Для нее — и для тех, кто сейчас пытается дать Боне лавры чуть ли не гласа народа, представителя российской несистемной оппозиции.

И дело тут не в том, что стрим проходил под диктовку Соловьёва, который задавал темы, темп и направление дискуссии. Все-таки он профессиональный ведущий, это его работа — вести, так же как и работа «светских львиц» подразумевает необходимость быть ведомыми, причем во всех смыслах этого слова.

Дело в том, что Боня в своих выступлениях и уж тем более ответах продемонстрировала полную внутреннюю пустоту и огромную дистанцированность от народа. Российского, конечно же, а не монакского. Причем Соловьёву даже не нужно было выводить ее на откровенность — она всё делала сама.

Зашла прямо с козырей. «Я не тот человек, который любит читать тексты. Я скажу то, что я чувствую», — начала она свое выступление.

Возможно, в запрещенных соцсетях этот заход и кажется высокоинтеллектуальным при обсуждении какой-нибудь картины, украшений или мемчика, но когда Боня претендует на статус «гласа народа» в вопросах наводнения в Дагестане, работы правительственного аппарата или других серьезных темах, то тексты читать надо. Хотя бы для того, чтобы находиться в теме и понимать, что на самом деле произошло и кто что уже сделал.

Однако эти и другие благоглупости блогерши (наподобие фраз из серии «я мать» или «я говорю от лица всех женщин») меркнут по сравнению с перлом, который Боня повторила несколько раз: «Я не обсуждаю внешнюю политику».

Казалось бы, что в этой фразе плохого? Человеку может не нравиться внешняя политика, он не хочет в ней разбираться — да и не обязан, наверное. Однако не в этом случае.

Так, например, Боня выражала гнев относительно последствий разлива нефтепродуктов в Туапсе. В частности, ее беспокоили птицы, которые садились на воду и покрывались масляной пленкой, из-за чего умирали, если их вовремя не отчистить.

А вот на вопрос о том, кто в этом виноват, у Бони был один ответ — владельцы нефтехранилищ в Туапсе. На что Соловьёв абсолютно логично спрашивал: а может быть, все-таки виноваты киевские нацисты, которые и взорвали эти нефтехранилища, из-за чего нефть разлилась и убивает птиц?

«Я не обсуждаю внешнюю политику», — отвечала ему Боня.

Проблема, однако, в том, что украинские удары по российским территориям — это уже не внешняя, а внутренняя политика. Как минимум с осени 2022 года (когда Донбасс и ряд других исторических территорий по итогам референдумов вернулись в Россию), а как максимум — с 2014-го.

Более того, это уже в какой-то степени даже мерило патриотизма — куда более глубокое и очевидное, чем даже вопрос «чей Крым?», задававшийся в свое время российским псевдолиберальным оппозиционерам.

Ведь когда человек не констатирует нападение Киева хотя бы нейтральными словами из серии «Украина ударила по нефтехранилищам в Туапсе», то как он может претендовать на роль лидера российской оппозиции?

Никак.

Конечно, можно придумать сколько угодно оправданий увертливости Бони. Например — и Соловьев это сказал — упомянуть последствия, которые ее ждут в Монако после любых обвинений в адрес Киева.

Начиная от преследований со стороны тамошних «украинских активистов» (которые предпочитают демонстрировать свой патриотизм в сытой Европе, подальше от украинских улиц с насильственной мобилизацией) и заканчивая санкциями со стороны Евросоюза, являющегося подельником украинцев в этой войне.

Можно даже попытаться сказать, что значительная часть ее аудитории — ровно такие же незамутненные персонажи из соцсетей, «не обсуждающие внешнюю политику», — отвернутся от своего кумира в случае, если она раскритикует Украину.

Однако есть четкое, непреложное правило: в час нужды (не говоря уже о часе войны) любой человек, претендующий на статус хотя бы лидера общественного мнения, должен быть со своим народом. Со своим, а не с монакским, европейским, соцсетевым или тем более украинским (чей паспорт Боня хотела получать).

Быть физически или, как минимум, ментально. Разделять его боль, поддерживать его стремления, помогать справляться с невзгодами.

Речь тут не только о выделении денег на помощь пострадавшим от наводнения в Дагестане, за что Боне спасибо. Главная российская невзгода — это война, но Боня почему-то не выделяет средства, например, на закупки дронов для российской армии или на реабилитацию раненых.

Потому что «не обсуждает внешнюю политику».

А точнее потому, что не ассоциирует себя с российским народом, с российским государством и с российской национальной идеей. И это означает, что Боня, пусть даже оседлавшая пару резонансных и безопасных для нее внутриполитических тем, не имеет права позиционировать себя «гласом народа».

Разве что украинского.