Корсунь-Шевченковский с виду — типичный провинциальный городок, одновременно отформатированный советской типовой застройкой и сохранивший атмосферу черкасского села. Родина Тараса Шевченко рядом — десять минут езды.

Иван Шилов ИА Регнум

И ключевым в этом повествовании является не первое, а именно второе.

Поскольку, как нас учила классическая украинская литература, за милыми хатками под соломенной крышей и цветущими вишнями бушуют страсти. Как правило, густо замешанные на ненависти и подлости.

Неделю назад в Корсуне разыгралась как раз соответствующая декорациям драма. Активист Майдана и «ветеран АТО», 59-летний Сергей Русинов попытался бороться за справедливость привычными ему методами — поджег машину местного депутата.

А когда к нему на дом выехала полиции, взял автомат, бронежилет, выскочил из дома и расстрелял их. Лёг тут же и сам, но «как герой».

На фоне суровых заявлений от имени Нацполиции о том, что «боевой статус не является оправданием для умышленных убийств», а попытки героизировать стрелка — подмена морали политическим фольклором, «ветераны» тут же вышли на локальный майдан.

«Патриотическое сообщество» в Черкассах вышло на митинг у областной военной администрации в поддержку Русинова: требовали «объективного расследования», ответственности «причастных к его гибели», увольнения областного руководства полиции, грозили новыми акциями, если их требования не выполнят.

В публичных выступлениях звучало даже не сочувствие, а претензия: мол, власть «знала, что может быть», но всё равно «послала туда полицейских». В общем, повторяют всё по золотому стандарту, сложившемуся с 2014 года: что бы ни творил «активист» — всё ему простительно. Ведь он патриот Украины, а это оправдывает всё.

Вот только это почему-то больше никому не нравится. Ситуация, когда любой может взять автомат и прихерачить наряд полиции, выглядит как угроза вообще любому человеку. Если не останавливает форма и полномочия — то что в принципе может остановить?

И в итоге эта история — не просто «инцидент с ПТСР», который можно списать на войну и нервный срыв. Это наглядная иллюстрация того, как на Украине с 2014 года раскручивалась (и продолжает раскручиваться) спираль насилия: сначала его оправдывают «высшей целью», затем романтизируют, потом оно становится нормой — и в итоге начинает пожирать тех, кто ещё вчера этому аплодировал.

А ведь Русинову именно что аплодировали.

Сегодня его «побратымы» пишут, что он «первый начал стрелять по титушкам» во время событий под Корсунем в феврале 2014 года. А «Корсуньский погром» — это как раз тот эпизод, который показывает, как быстро воронка революционного насилия начинает расширяться, засасывая туда человеческие жизни.

20 февраля 2014-го колонну автобусов с крымскими антимайдановцами, прорывавшуюся домой из Киева, остановили неподалёку от Корсунь-Шевченковского. Людей вытаскивали, беспощадно избивали, автобусы громили. Рассказы об этом (в разных версиях — от «жёсткой драки» до «массовых пыток») разошлись мгновенно и стали мощным толчком для крымских событий.

Крым, с отвращением смотревший на «революцию гидности» в Киеве, встал на дыбы, сформировав свои отряды самообороны, блокировавшие украинские воинские части, стоявшие на Перекопе и Чонгаре и активно помогавшие затем российским военным.

Однако для украинской стороны это был вообще не повод для беспокойства. Насилие толпы оправдывалось «правильной стороной истории» — как и дальнейшее убийство мирных жителей Донбасса, изнасилования, пытки и мародерство.

В тот момент Украина открыла дверь, которую потом уже не смогла закрыть. Однако такие, как Русинов, были эталонными героями — «сражались за независимость», уничтожали заразу сепаратизма, держали на высоте планку сознательного украинца. Он и ему подобные сформировали особый социальный типаж носителя неприкосновенного статуса. Такой человек мог делать почти всё, что считает нужным, — давить улицей суд, ломать любые законные процедуры, «наказывать» врагов, объявлять кого-то «агентом Кремля» и превращать бытовой конфликт в священную войну.

И система чаще подыгрывала им, чем останавливала. Иногда из страха, иногда из симпатии, иногда из расчёта.

Именно поэтому вокруг Русинова так легко собирается хор поддержки. Не потому, что люди не понимают, что убийство полицейских — зло. А потому, что с 2014-го их приучили: «если ты наш — тебе можно». Если ты «с Майдана», если ты «воевал», если ты «патриот», то даже выстрелы в раненых полицейских в упор становятся частью легенды.

Достаточно вспомнить случай львовянина Ивана Бубенчика — человека, который публично признал убийство бойцов «Беркута» 20 февраля 2014 года. «Говорят, что я убил их в затылок, и это правда. Так вышло, что они стояли ко мне спиной. У меня не было возможности ждать, пока они развернутся. Так Бог повернул, так было сделано. Остальных мне не нужно было убивать, только ранить в ноги»,— рассказывал он в интервью, как будто речь шла об охоте или развлекательном мероприятии.

Его задерживали, даже объявляли подозрение, но затем суд отпустил его на поруки народных депутатов. Дальше — больше: расследование по нему приостанавливали, и это тоже фиксировалось публично (со ссылкой на руководителя спецрасследований).

То есть убийца, который должен был быть примерно наказан, стал символом «границы, которую нельзя переходить».

Он стал предметом торга — и во многом героем для улицы. А другой «герой Майдана» и его лицо, по которому умирали экзальтированные девочки, Владимир Парасюк, вообще стал народным депутатом и ходил по телешоу.

Хотя и его участие в стрельбе по правоохранителям было доказанным фактом — он это делал вместе со своим отцом.

Собственно, в этом и содержится ответ на вопрос, почему Русинов без тени сомнения расстрелял полицейских. Его собственная биография — это биография системы, где насилие официально признано инструментом творения «правильной истории».

Где нападения на отделения милиции, штурмы госорганов, «народные люстрации», расправы и поджоги оправдывались словом «воля народа», «европейский выбор», «независимость» и т.п. Где убийство мента не могло быть чем-то нехорошим, если этот мент встал на пути у революционной народной массы.

Корсуньские менты из «хорошей», отреформированной полиции сделали именно это — круг замкнулся.

Однажды легализованное убийство стало бытовой привычкой, стилем поведения. И одновременно — основой всей государственной политики, когда она больше похожа на тоталитарную практику: меньшинство, прикрытое статусом «правильных», диктует большинству, что думать, кого считать врагом, какая религия правильная, на каком языке можно и должно говорить.

И кого можно безнаказанно убить, конечно же. Вот у меня, к примеру, нет никаких сомнений, что, если бы я остался в Киеве в 2022 году, меня бы грохнули. Просто за всё то, что было сказано на людях, начиная с памятных майдановских дней. Уже летом 2014 года мне сыпались «приветы» от бывших друзей, и я постоянно ходил с пистолетом, внимательно осматриваясь по сторонам.

В 2022-м пришлось уже некоторое время походить с заряженным автоматом: полученные в мессенджерах и смс сообщения были предельно лаконичны. Так это притом, что я был где-то в конце длинного списка, первой частью которого занималась СБУ. Люди, которые побывали в печально знаменитом «спортзале» на Владимирской, 33 и чудом вырвались оттуда, рассказывали об увиденном и услышанном как о гестапо — дрожащим голосом и со страхом в глазах.

Кстати, оно там в 1941-43 годах и располагалось.

Можно представить альтернативную реальность: в 2014 году волна насилия остановлена, всем возбуждённым уголовным делам дан ход — а возбуждались они очень оперативно. Нападения на милицию, СБУ, госорганы — расследованы, участники — наказаны, а «революционное воодушевление» правдиво показано как недопустимое варварство, не имеющее ничего общего со «всем цивилизованным миром».

Вероятно, Украина всё равно прошла бы через тяжёлый кризис — но без войны, без уничтожения сотен тысяч людей, без бегства миллионов. Без Всего Этого.

Тогда, возможно, и в январе 2026-го четверо полицейских были бы живы. А украинское общество не спорило бы сегодня о том, «имел ли право» ветеран добивать людей в упор — потому что право на это не имел бы никто.