Он скоро придет. Стукнет деревянными сапожками, звонко щелкнет большими зубами, сообщит нам с вами, что вот-вот начнутся предновогодние недели. Щелкунчик.

Иван Шилов ИА Регнум

А ведь если подумать: всего лишь приспособление для колки орехов. В Советском Союзе были у нас в доме такие чугунные драконы: развел двойной хвост дракону — открылась черная пасть, засунул туда орех, похожий на мозг, свел неподатливые ручки: вот он и треснул.

Но настоящий щелкунчик всегда был деревянным. Тут уж всё по-честному, кто кого: деревянные челюсти — орех или орехи — щелкунчика.

Тут недавно узнал, что первые щелкунчики появились в Германии, в одном рудодобывающем городке, и тоже были из дерева.

Сперва эти странные полезные куколки были почти сатирическими: очень конкретные лица там были вырезаны, чтобы разевать свой деревянный рот, а потом с силой сжимать, иногда даже ломаясь. Вот местный чиновник, вот особенно неприятный местный военный.

Например, лежит в ящике стола какой-нибудь особо ненавистный чиновник Паульман, который в жизни очень кичлив и многословен, — достали его жены рудокопов под Рождество да и заткнули ему рот орехом.

А потом кожуру вытряхнули, а твердую сердцевинку и вынули. Хоть какая от него польза, от Паульмана.

Когда же все полезные ископаемые в карьерах рядом с этим маленьким городишком закончились, то бывшие рудокопы, как рассказывает легенда, стали вырезать множество таких деревянных игрушек и вывозить их в близлежащие города на рынки.

В сущности, они стали плодить мемы.

Только мемы эти были не наши, электронные, а те, которые можно было взять, ощупать, с собой домой за деньги забрать да и в хозяйстве приспособить.

Но нелюбимые лица чиновников и властей все же пусть хоть и редко, но менялись, поэтому наступило время, когда стало нужным лицо полезной куклы унифицировать. Ведь так и работает рынок. К тому же зачем в других городках чужие самодуры? У них и свои есть.

И вот однажды белесым декабрьским вечером и был вырезан всем теперь так хорошо известный щелкунчик. В красном камзоле, в черных сапогах и в треуголке. Очистился от ненужных плохих ассоциаций, стал милым и чуть-чуть жалким. Ведь мы часто любим именно чуть-чуть жалкое: нам так легче.

Вот и щелкунчика стало можно любить и жалеть.

Хрум, говорит Щелкунчик. Кх, говорит орех. И выпускает из своего рта сдавшиеся куски кожуры и ядро, драгоценное, вожделенное. Этот орех — как у той сказочной белочки Пушкина — вся только разница, что скорлупа не из золота, а ядра не изумруд. Но детям нравится.

И вот в 1872 году один из мастеров решил наладить на токарном станке небольшое серийное производство. Был щелкунчик-Адам, и пошел с тех пор от него род щелкунчиков. И, наверное, уже никогда не прервется.

… Тут вычитал, что каждый первобытный щелкунчик состоял примерно из 60 деталей. Их сначала вырезали или вытачивали, а потом поэтапно собирали и ярко раскрашивали.

Как всё брендовое (это так мы потом будем говорить про подобные вещи), раскраска щелкунчика должна была стать запоминающейся, но очень простой и понятной.

Вот красный или синий мундир. Вот желтые и оранжевые детали — это эполеты, пуговицы и ремень. А там, где должно быть что-то еще на мундире, — просто точки и полосы.

Так и встал щелкунчик на своих нетвердых ногах, не предназначенных для прямохождения, и убежал в народ.

И вот бежит-бежит он год, бежит десятилетия, бежит век, давно уже и в России обосновался.

И пишет Петр Ильич Чайковский свой знаменитый балет «Щелкунчик и Мышиный король», премьера которого состоялась в 1892 году в Мариинском театре.

Помните, я употребил современное слово «брендовый»? Забавно, что что-то подобное, связанное с рекламой, есть и в самом балете «Щелкунчик».

Говорят, что Чайковский, следуя сценарию Мариуса Петипа, который и занимался балетмейстерским планом, был крайне раздражен, что должен развернуть в своем балете обязательный дивертисмент сладостей.

Это тогда был такой писк и пик музыкальной моды: рекламные элементы. На парижской, например, сцене считалось забавным и прибыльным устраивать богато оформленную танцевальную рекламу продовольственных товаров. Ну прямо как у нас рекламные блоки в телевизоре.

Раздраженный Чайковский жаловался и устно, и в письмах, что вынужден теперь музыкально иллюстрировать пряники, драже, а еще солдатиков, кукол и других игрушек, которые, видимо, потом будут быстро раскуплены в разных кондитерских лавках и магазинах.

Но что нам до его раздражения?

Пока драже, чайники и пряники плясали, пролетел XIX, наступил XX век.

И вместе с настоящими, не танцевальными ложками, поварешками, кастрюлями и прихватками перескочил в XX век и Щелкунчик.

Ни одна ложка, ни одна кастрюля, ни один Щелкунчик не знали, какие страшные испытания потом выпадут людям, ими пользующимся, в этих кастрюлях бульон кипятившим, их моющим, орехи, в конце концов, щелкающим.

Какие там силы в России и в Европе бродят, какие переделы мира грядут.

У Ивана Шмелева, который потом уедет из России после революции, был такой фрагмент в одном из его текстов, где он описывает преображенный город в зимние праздники в дореволюционной России:

«… дня за три, на рынках, на площадях, — лес елок. (…) На Театральной площади, бывало, — лес. Стоят, в снегу. А снег повалит, — потерял дорогу! Мужики, в тулупах, как в лесу. Народ гуляет, выбирает. Собаки в елках — будто волки, право. Костры горят, погреться. Дым столбами. (…) До ночи прогуляешь в елках. А мороз крепчает. Небо — в дыму — лиловое (…). На елках иней. Мерзлая ворона попадется, наступишь — хрустнет, как стекляшка. Морозная Россия, а… тепло!..»

А где-то днем не на еловом базаре, а на самом обычном лежит среди плошек и ложек, вилок и сковородок, разделочных досок и прихваток нужное приспособление для колки орехов — Щелкунчик.

И как-то не очень хорошо улыбается.