Заявка к железнодорожному вокзалу. Явно с поезда. Сумку я уложил в багажник, дверь открыла сама. Полноватая, приятная, на лице присутствие лёгкой властности. Скорей всего, некрупный руководитель.

ИА Регнум

Повозившись, забралась на заднее сиденье. Снова услышал, что у меня высокая машина. Ну и ладно, я привычный. Дорога неблизкая, за окном слякоть и мелкая морось. Весна — она такая.

— Еду из Москвы, — заговорила пассажирка. — Так там, представляете, в центре города интернета нет вовсе. Мы подключили навигатор. Хоть и пешком, но эту клинику Бурденко непросто найти. Так он как с ума сошел. Мы там столько кругов навернули прежде чем нашли…

Она тяжело вздохнула.

— Оставила сыночка там. На реабилитацию.

— А что с сыночком?

— Ранение. Он на СВО служил. Вот, полчерепа снесло. Вставили ему пластину вместо лба. А он, наивный, спрашивает: «Всё, можно на службу возвращаться?» А врач ему: «Да ты что? Теперь три месяца ничего поднимать нельзя. Два года пластина будет приживаться. И потом ещё наблюдать будем. А пока на реабилитацию оставайся». Вот и оставила.

А он бы вернулся. Только разреши ему. И ведь ушёл на СВО — никому не сказал. Он техникум закончил и на вторую специальность поступил. Девятнадцать лет парню. В армию хотел. Чуть ли не каждый день в военкомат ходил. А его медкомиссия не пропускала. У него плоскостопие, плохое зрение и одна почка. Какая ему армия? Так он контракт подписал.

Звонят мне из техникума, что-то ваш на занятия не пришёл. Я кинулась звонить, телефон не отвечает. Друзьям давай звонить. Никто ничего. Я в военкомат. А там говорят: вы не беспокойтесь, он на СВО ушел. Как же, говорю, ушёл? Он же ничего не взял с собой. У него пакет был, говорят. А как парень сам мог собраться? Он что, знает, что брать?

В общем, вышел на связь только через три недели. Оказался под Курском. Мы с мужем туда. Хоть вещей ему привезли, купили там кое-что. Много чего с его войной испытали.

Потом нам сообщили, что ранен он и что его прямо с поля боя вывезли. Долго узнавали, куда. Никто не знает или не хотят говорить. Вообще военкоматы наши — это что-то… И хамства навалом, и делать ничего не хотят. Сыночек у нас приёмный. Я опекун ему. Но он как родной.

Прихожу в военкомат, узнать про ранение. А мне говорят: а вы кто ему такая? Вот так вот, восемнадцать лет была мама, а теперь неизвестно кто такая. Кое-как все связи подключили, узнали, что его самолётом вывезли в Москву.

В общем, через неделю нашли. Приехала я в столицу. Нашла его. А потом там дневала и ночевала. Он же беспомощный. Такое ранение! Поначалу он вообще очень сложный был. Памяти нет, мысли плавают и говорит с трудом. Голова — не шутка.

Она снова вздохнула. Помолчав, продолжила.

— Сейчас ему первую группу инвалидности дали на два года. И я с осени бьюсь, чтобы ему пенсию военную платить начали. Говорят, ждите. Уже видите, сколько жду. Нет пенсии. Опять военкомат мутит. И по страховке не могу добиться. Ему три выплаты положены. Сколько уже лечится, ни одной так и не дали.

Я уже семь кругов ада прошла, добиваясь того, что ему положено. И полный ноль. А ведь я не просто с улицы. Директор школы и депутат района. Они со мной сквозь зубы разговаривают. Представляю, как с другими…

Вон, на углу остановите, пожалуйста. Спасибо за дорогу.

— А вам спасибо за рассказ. А сыну вашему здоровья.

— Ох, спасибо.

Приняв сумку, она прошла к дому. Неужели у нас так ничего и не изменилось? А ведь четвёртый год СВО идёт.

С миру по нитке

Поездка не дальняя, но за город. Села, не отнимая трубки от уха. Поздоровалась.

Я ответил.

Симпатичная, пухленькая, хорошо одета. Разговор, судя по выражению лица, серьёзный. Голос у неё громкий, мне слышно. Пока говорила, понял суть. На неё вышли наши вояки.

Ребятам срочно нужен электрокабель, а он сто пятьдесят тысяч стоит. Они на новую точку переехали где-то в наших перелесках, надо к линии подключиться. Вот она и решала, как это правильно сделать. В смысле юридически. Я так понял, женщина из администрации района.

Наконец, телефон отключился. Она какое-то время ещё кому-то писала, что-то оправляла, телефон брямкал, принимая ответы. Где-то на середине пути она тяжело выдохнула, отворачиваясь к окну. Я не смог промолчать:

— Ребяткам нашим помогаете?

Она будто ждала вопроса, включилась сразу:

— Сил уже никаких нет. Я в районной администрации председателем профкома. Такая бесплатная нагрузка. И это помимо основной работы. Так сейчас почти все взносы уходят на помощь нашим военным. Народ уже ропщет, мол, а нам когда будет профком помогать? А мне ответить нечего.

— Война идёт. Им важнее сегодня.

— Да, война идёт. Я прошлый раз ребяткам пятьдесят тысяч закинула. Сейчас только тридцать могу. А надо сто пятьдесят. Собираем, как говорится, с миру по нитке. Я вот в сельской школе сегодня была, так там учителя с каждой зарплаты по две тысячи сбрасываются. Смогли семнадцать тысяч подкинуть.

Потом в администрацию села заехала. Там тоже что-то выделили. Наскребём помаленьку. До лета далеко. Ребяткам холодно, без электричества замёрзнут. И не так просто ещё помочь-то. Мы же не юридическое лицо, приходится разные пути изыскивать, чтобы средства до ребят дошли. Вот так и живём.

Снова зазвонил телефон, и она долго кому-то объясняла, что деньги в профкоме есть, но они все расписаны до копейки. Так и вышла, с телефоном у уха. Но попрощаться не забыла.

Вот так и живём, правильно она сказала. Помогаем чем можем. Потому что наши ребятки, родные. Как им отказать?

Солдатский питомец

Звякнула заявка. В сообщении указано, что пассажир будет с котом в переноске. Скорей всего, какая-то дамочка везёт домашнего питомца к ветеринару. Точно, адрес прибытия у клиники. Ничего не имею против кошечек и собачек, а уж в переноске тем более. Что бы ответить? Пожалуй, обойдусь кратким «ОК».

Только остановился, к машине шустро приблизился военный. Потёртый камуфляж, в руках — переноска. Под сорок, ухоженная борода, лицо не разглядел.

— Добрый день. В клинику?

— Здравствуйте. Ага. Надо все процедуры пройти. Вы не представляете, как сложно провезти кота самолётом.

— Это да. А от нас же только поездом можно уехать?

— А мне в Тюмень из Москвы потом добираться, домой.

— Отслужили?

— Ну да. Уволился по окончании.

— А как у вас получилось? Слышал, с позиций не так просто уволиться.

— А я доброволец. Сначала на полгода контракт заключил, потом продлил ещё на полгода. И всё, больше не стал продлевать пока. Съезжу домой, отдохну, осмотрюсь.

— Ещё не решили, будете возвращаться или нет?

— Ага, не решил. И хочется вернуться, и сомнения мучают, надо ли. Последние месяцы что-то здоровье начало подводить. Спина ноет, кости болят. Год в землянках да на выходах, а там тоже слякоти хватает. Под землёй вроде и сухо, но влага всё одно есть. Подвал — он подвал и есть. Наверное, ревматизм проявился. Вы не представляете, как я по душу соскучился. Вчера только квартиру снял — сразу в душ.

— А на позиции у вас как с этим?

— У нас баня. Конечно, хорошо, но воды — ограниченно. Привезут флягу на пятнадцать человек, да и всё. Мало, конечно.

— А что за войска у вас, если не секрет?

— Считаемся вообще разведкой. Но тянем всё: от комендатуры до постов. Ну, разведка в первую очередь.

— На нашей стороне стоите?

— Да, на нашей, — он назвал посёлок недалеко от границы. — Но чаще на той находимся.

— А питомец ваш откуда?

— Кот это мой. Я его нашёл, маленького совсем. У него глаза гноились, слепой был. Протирал, промывал, вылечил его. Такой матёрый стал. Он у нас на позициях королём жил.

— Мышей ловил?

— Ещё как ловил. Иногда стоишь на посту, а он с мышкой в зубах прибегает. Положит мне под ноги. На, мол, угощайся. Вот, забрал его с собой. Не захотел там оставлять, хотя ребята просили. Его все любили. Не, мой он. Не отдам.

— А в клинику что, подлечить?

— Документы нужны. Справки, прививки. А то в самолёт не пустят. Вот, приходится…

— А он у вас боец! За всю дорогу ни разу ни мявкнул.

— Точно, кремень! Он вообще молчаливый. Я его мяу раза два за весь год, может, слышал.

— Военный!

— Ага, наш парень.

Вырулил к клинике.

— А мы приехали.

— Это клиника?

— Она. Вход с торца.

Поблагодарив, он выгрузился. Замер у входа, перечитывая вывеску. И только после этого толкнул дверь. Кот по-прежнему молчал. Точно, военная закалка.