Анатолий Вассерман — уроженец Одессы, политический эксперт, теле- и радиожурналист, экс-депутат Госдумы и главный эрудит страны — принял участие в новом проекте главного редактора ИА Регнум Марины Ахмедовой «Красные линии», в котором изложил свой взгляд на наиболее важные темы нашего времени.

ИЗВЕСТИЯ/Павел Волков

Вассерман дал прогноз о том, чем закончится СВО, высказал свое мнение о том, как будет проходить освобождение его родного города от нынешних нацистских властей. Анатолий Александрович поделился мнением, нужно ли считать украинцев братским народом или одним народом с русскими, и объяснил, почему необходимость взять под контроль всю территорию Украины обязательно найдет эту возможность. Наконец, он рассказал, почему спустя много-много лет смог поверить Сталину, но отказывается верить в Бога, а также поведал, почему ядерное оружие может быть использовано только два раза.

— Анатолий Александрович, эрудит и интеллектуал — одно и то же?

— Это существенно разные вещи. Эрудиция — это только сырье для работы ума. Понятно, что без сырья ум много не наработает. Но также понятно, что сырье без обработки никому не нужно. Кстати, лично я знаком с несколькими десятками человек, которые знают значительно больше меня. Причем все они достаточно активно и интересно думают, опираясь на свои знания. А вот с людьми, много знающими, но не думающими, мне как-то не довелось быть знакомым. Возможно, как раз потому, что они ничем не выделяются.

— Мне казалось, что, не будучи интеллектуалом, очень сложно надолго запомнить какую-то информацию. Так ли это?

— Примерно так. Многие психологические эксперименты и исследования показали, что мозг, в принципе, запоминает всё, что через него проходит. И сложность не в том, чтобы запомнить, а в том, чтобы вспомнить в нужный момент.

— А лично вы что построили на своих знаниях?

— Я практически всю жизнь достаточно напряженно работаю головой.

Во-первых, я родился в очень умной семье. И мне всегда было за кем тянуться.

Во-вторых, я изучал достаточно сложные дисциплины и в школе, и в институте. Я работаю по очень сложным специальностям. Скажем, когда я начал читать книги по тому, что сейчас называется информационными технологиями, во всём мире было немногим больше сотни тысяч электронных цифровых вычислительных машин.

В середине 1970-х тогдашнее наше руководство решило не развивать собственные архитектуры вычислительной техники и языки программирования, а копировать американские. Но когда кого-то просто копируешь и не ставишь себе цели на этой основе сделать что-то свое, ты ничего и не сделаешь.

В общем, когда я начал профессионально писать программы (это было на третьем курсе теплофизического факультета), в мире уже было около миллиона вычислительных машин. Но это всё равно было очень мало. Всё равно это была редкая специальность. Очень многие методы работы, конечно, уже были. Но это не были настолько простые технологии, как сейчас. Поэтому думать приходилось очень много.

А потом, в первую половину 1990-х, я переучился на публициста и политика.

— А почему? Почему не пошли в программирование?

— Получилось так, что я, работая над одним программным комплексом несколько лет, почти не следил за новинками в технологиях программирования. И когда закончил работу над ним, понял, что мне придется год-полтора наверстывать упущенное и в это время я толком работать не смогу. А раз всё равно учиться, так лучше учиться чему-то новому. Тем более как раз в те годы политика была для меня очень актуальна.

Как говорил Бисмарк, неучастие в политике не освобождает от ее последствий. И когда я понял, что последствия тогдашней политики для меня крайне малоприятны, решил, что надо попробовать самому что-то сделать.

— Для кого эти последствия были малоприятными: лично для вас или для общества?

— Последствия для общества меня лично не устраивали.

Это поясняется одним хорошим термином — «лихие 90-е». Это же в конечном счете именно следствие тогдашней политики. Кстати, когда меня просят объяснить какие-нибудь непонятки в политике Украины, я обычно говорю: «Вы лихие 90-е помните? Так вот, там они продолжаются».

«Хорош по украинским меркам»

— Я как раз хотела спросить про Украину. Вы родились в Одессе. Когда вы в последний раз там были?

— В последний раз я вылетел из Одессы 25 февраля 2014 года, когда в Киеве террористическая организация «Украина» уже захватила власть, но до Одессы еще не дотянулась.

— Вы тогда осуждали Майдан. Но многие, кто находился в тот момент в России, его хвалили. Говорили, что они там воздухом свободы подышали.

— «Воздухом свободы» иной разы называют «веселящий газ». В этом смысле там был воздух свободы.

Я выступал в поддержку Януковича еще в 2004 году на тех выборах, которые, по сути, вне всякого закона отменили. Я выступал в поддержку Януковича на выборах 2010 года. И я же очень резко выступал против Майдана в 2013–2014 годах.

Я не считаю Януковича идеалом, но по украинским меркам он был очень хорош. Те, кто ему противостоял, — это вообще голимый кошмар. Именно по украинским меркам он был хорош, потому что мерки такие.

— Вы имеете в виду, что на Украине была круговая коррупция и никогда не было того, что они называют порядком и демократией?

— Да. Там было по большей части то, что сейчас называют «демократией» страны, которые почему-то считают себя развитыми. Сплошные манипуляции общественным мнением на основе абсолютно беззастенчивой лжи.

Казнокрадом Янукович был довольно умеренным. Опять же, по украинским меркам. И противников своих практически не давил. Да, главного своего конкурента Юлию Владимировну Григян (Тимошенко) он таки нашел за что посадить. Но, честное слово, ей вменили лишь очень небольшую часть содеянных ею нарушений закона.

— Вы хотите сказать, что Янукович — это лучшее, что могла породить та среда?

— Конечно, я знал людей намного лучше Януковича. Но некоторые из них были лучше Януковича просто потому, что обстоятельства не позволили им развернуться так же широко. Некоторые из них, скорее всего, и не развернулись бы. Но именно поэтому им никто бы не дал сделать такую же карьеру, как у Януковича.

Тут же работает естественный отбор. Если само общество устроено по принципу «чтобы у нас всё было и нам за это ничего не было», то человека, не думающего «чтобы у меня всё было», наверх просто не пустят.

«Украине будет больно»

— У вас отношение к Майдану родилось, как я понимаю, из знания Украины, где вы жили, а также из знаний и информации, которые вы привыкли анализировать?

— Сейчас я, конечно, уже не могу припомнить и сотой доли тех новостных сообщений, которые сложились в целостную картину происходящего на Майдане.

— Почему же вы уже тогда знали, что это плохо закончится?

— Сложилась картина. Поскольку я неплохо знал, чем кончились все предыдущие попытки оттянуть Украину подальше от остальной России, я понимал, что эта попытка тоже кончится грабежами и убийствами.

— Настолько? Вы думали, что и СВО в 2022 году может начаться?

— Я не думал, что начнется именно в 2022-м. Я только знал, что экономическая изоляция Украины от остальной России больнее всего бьет именно по Украине. Когда разрывают целостную структуру на части, страдают, конечно, все эти части. Но чем часть меньше, тем сильнее она страдает. То есть мне хватило самых общих соображений, чтобы понять, что Украине будет больно.

Кроме того, были же предыдущие случаи такого отрыва. И каждый раз, что в Гражданскую, что в Великую Отечественную, последствия были одинаковые. Да, остальной России тоже было в это время очень плохо. Но Украина страдала гораздо больнее.

— А сейчас, основываясь на всём, что вы знаете, как вы думаете, чем закончится происходящее?

— Понятно, что террористическая организация «Украина» должна быть ликвидирована полностью. Понятно, что все территории, в данный момент ею оккупированные, должны вернуться в состав России.

— Это какие? Мы пока только 20% освободили.

— Все.

— Неужели и Одесса?

— Понятно, что мы должны выйти на границы с Польшей, Словакией, Венгрией и Румынией. Но также понятно, что это всё не будет окончательным решением до тех пор, пока официально, на уровне политики, судебных решений и школьных учебников, польская фальшивка «Украина не Россия» не будет признана не просто фальшивкой, а сознательным порождением террора. Только тогда не придется вновь и вновь решать одну и ту же задачу.

«Одесситы встретят радостно»

— А вы думаете, мы сейчас, в ходе СВО, можем справиться с такой грандиозной задачей, чтобы аж до Польши дойти?

— Это необходимо. А необходимость рано или поздно находит себе возможность. Я совершенно уверен, что, как только мы перейдем за Днепр, наше движение резко ускорится. Просто потому, что там совершенно другой рельеф местности и совершенно другие условия застройки.

Меня часто спрашивают: «Вам не жалко, что Одессу будут штурмовать?» Одессу штурмовать не будут, ибо незачем. В нескольких десятках километров к северу от Николаева и Одессы полоса ровных степей практически без жилой застройки. Там между отдельными населенными пунктами многие километры. В 1944 году наши войска прошли по этому коридору за считаные дни.

— Но ведь тогда не было беспилотников.

— Не было. Зато были пилотируемые самолеты в достаточном количестве. Но с ними мы тоже умели бороться. Так вот, мы прошли настолько быстро, что 10 апреля 1944 года немцы и румыны (немцы контролировали порт для снабжения войск, а румыны — сам город) просто бежали из города, опасаясь, что будут окружены или попадут в плен.

Кстати, наши войска вошли в город только к вечеру и обнаружили среди прочих праздничных украшений города несколько сот человек, развешанных на столбах. Это были те пособники немцев, кто не успел сбежать и получил от благодарных жителей Одессы такую оценку своей деятельности.

— А сейчас, наверное, половину города в этом смысле пришлось бы перевешать?

— Нет. На самом деле пособников нацизма там сейчас так же мало, как было тогда. Да, они, конечно, заметней благодаря всяким средствам массовой рекламы, агитации и дезинформации (этот термин СМРАД предложил Андрей Ильич Фурсов). Но их так же мало, как было тогда. Кто-то, наверное, успеет сбежать. Кого-то успеют повесить до входа наших войск.

— Сотрудников ТЦК, если они не убегут, точно повесят.

— Вот они, скорее всего, успеют убежать. Но большая часть одесситов встретит своих так же радостно, как тогда.

— Вы думаете? Они разве нас уже не ненавидят? Столько же всего было…

— Они, конечно, очень ярко высказывают свою ненависть. Попробуйте не высказать, когда вы под надзором нацистов.

— Всё-таки у них там происходят определенные разрушения. А ведь это свойство человеческой психологии — начать ненавидеть того, кого ты считаешь в этом виновным.

— В Одессе уже пару раз многое разрушали, так что восстанавливать одесситы умеют. Собственно, как и все русские. Поэтому я совершенно не опасаюсь за судьбу тех же киевских высокотехнологичных предприятий. Когда Киев освободим, киевляне снова их создадут.

«Многолетний твердый антисталинизм»

— А если бы вы сейчас каким-то фантастическим образом оказались в Одессе, вы бы узнали этих людей? Это те же одесситы?

— Многих узнал бы, но, конечно, не всех. Скажем, в тусовке интеллектуальных игр концентрация украинолюбов значительно выше, чем в среднем по стране. Если ты всерьез считаешь себя умней прочих, то есть риск, что ты начнешь считать любое массовое мнение ошибочным.

— Высокомерие?

— Скорее, переоценка себя.

— А кто эти люди, которые считают себя выше массового общественного мнения: эрудиты или интеллектуалы?

— Это интеллектуалы. Просто никто не может быть интеллектуалом во всём. Умственная работа — она физически очень тяжелая. Мозг даже в спокойном состоянии — это примерно четверть энергозатрат всего организма. При напряженной умственной работе до трети доходит. Поэтому человек, как правило, концентрирует умственные усилия на нескольких направлениях, а остальное принимает без особой критики просто на веру и надеется на то, что мнения, высказанные другими, обдуманы так же тщательно, как и то, что высказывает он сам.

Другое дело, что есть специалисты по навязыванию заведомо ложных мнений. Причем эта специальность существует уже далеко не первый век и очень хорошо отшлифована. Я об этом знаю, в частности, по собственному горькому опыту. Ибо не раз убеждался, что вещи, в которые я верил совершенно безоговорочно, на самом деле — результат многоходовой, хорошо продуманной дезинформации.

— А есть какой-то самый вопиющий пример, когда просто приняли что-то на веру, а потом начали изучать, и оказалось, что это была грубая дезинформация?

— Это мой многолетний твердый антисталинизм.

— Сейчас вы поменяли свое мнение?

— Да. Благодаря публикации в постсоветское время множества ранее засекреченных документов и благодаря трудам нескольких историков, изучивших и проанализировавших эти документы, я убедился, что портрет кровавого тирана Сталина — это довольно точный автопортрет Никиты Сергеевича Хрущёва.

Из того, что лично меня более всего зацепило, так это легенда про дело врачей.

Дело было серьезное. Арестовали 15 врачей лечебно-санаторного управления Кремля: шесть русских, девять евреев, практически все профессора. Арестовали по подозрению в том, что они сознательно ставили ложные диагнозы. Они не сознательно это делали. Просто тогдашняя схема работы этого самого Лечсанупра была такова, что человек, занимающий там достаточно высокую должность, фактически отделялся от врачебной практики. Он работал только с пациентами, относящимися к ведению этого управления, и больше ни с кем.

— С элитой работал?

— Дело не в том, что с элитой. Просто у него было очень мало врачебной практики. Поэтому даже то, что он за десятилетия врачебной работы накопил и отшлифовал, довольно быстро старело и портилось. Когда это стало ясно, их освободили вообще. Обвинения признали несостоятельными. И, насколько я знаю, вскоре после этого работу Лечсанупра реорганизовали так, чтобы все его сотрудники имели полный загруженный рабочий день, принимая всех, до кого могли дотянуться.

Но поскольку все эти медицинские тонкости тогда не опубликовались, к сожалению, это дело обросло легендами.

Следователь Рюмин, который вел это дело, попытался придать ему политическую окраску: «Если 9 из 15 врачей евреи, значит, они ставили ложные диагнозы по указаниям родственников из-за границы». И организовал публикацию о ходе следствия. Публикация появилась в «Правде» в январе 1953 года. И тут же пошла легенда, что 8 марта в честь женского дня всех этих врачей-вредителей повесят на Лобном месте на Красной площади и после этого всех евреев со всей страны депортируют в Еврейскую автономную область. Хотя на самом деле на Лобном месте никакие приговоры не исполнялись, оттуда их только оглашали.

Поскольку я родился 9 декабря 1952-го, то, когда я эту легенду услышал в уже более-менее сознательном возрасте, я понял, что, скорее всего, я бы, трехмесячный, не выдержал такую поездку. И с тех пор праздновал день смерти Иосифа Виссарионовича чуть ли не как свой второй день рождения.

А где-то на рубеже тысячелетий историк Костыльченко (исследователь крайне антисталинистской направленности, но честный), работая в архиве Министерства путей сообщения, обнаружил, что каждой депортации народа (а их было в сталинские времена довольно много) предшествовала огромная подготовка. Надо найти и подать в нужное время подвижной состав, расчистить окна в расписании движения поездов, завести на ключевые станции не только запас продовольствия, но и медиков, в достаточном количестве, чтобы за время пребывания на станции успеть осмотреть всех. Так вот на конец 1952 — начало 1953 годов не нашлось ни единого документа о такой подготовке.

Можно было бы сказать, что кровавая гэбня все бумаги съела. Но нашлось множество документов о другой деятельности, явно несовместимой с подготовкой депортации. То есть Костыльченко — как говорится, под давлением неопровержимых улик — признал, что не было планов депортации евреев в 1953 году.

Это я привел один пример. Но таких подробностей, опровергающих то, что я знал или полагал с раннего детства, нашлось превеликое множество. Не буду все пересказывать. Могу только рекомендовать труды ныне покойного Юрия Николаевича Жукова и еще, к счастью, живых Владимира Михайловича Чунихина и Елены Анатольевны Прудниковой.

— Когда вы узнали правду, какое чувство вы испытали? Вы простили Сталина? Всё-таки что-то же он делал не очень хорошее, в том числе для представителей вашей национальности.

— Делал. И каждый раз из всех вариантов, что были в его распоряжении, он выбирал самый мягкий. Вообще, исследуя его деятельность, я убеждаюсь, что, имея те же возможности и те же знания, что были у него в тот момент, я бы лучшего решения, чем он, точно не принял. А вот худшее вполне мог.

ИИ — имитатор интеллекта

— Вы хотели бы жить под руководством такого лидера?

— Да. Тогда было даже больше, чем сейчас, не говоря уж о брежневских временах, шансов получить за свою работу то, чего она заслуживает. А хорошо работать я, в общем-то, умею.

— А вы не думаете, что дело вообще не в сильном руководителе, а в том, что в наше время, когда существует ИИ и очень много информации, всё как будто обесценилось?

— Ничего не обесценилось. Доля достоверной информации в общем информационном потоке сейчас меньше, чем была тогда. Просто потому, что облегчилась генерация этого самого информационного потока. Именно поэтому я опасаюсь имитаторов интеллекта.

Они работают, по сути, на основе того, что найдут в интернете. Это, так сказать, продвинутые поисковики. Они не только выдают вам ссылки на страницы, подходящие под заданный вами критерий поиска. Они пытаются сами из этих страниц склепать какой-то единый текст или единое изображение. Так вот, вероятность наткнуться на достоверное сведение и выдать правильный ответ у таких систем даже меньше, чем у обычных поисковиков.

Обычный поисковик вам выдаст список ссылок, и вы, сверяя сведения по этим ссылкам, можете понять, где правильные сведения, а где — ошибки. А когда вы получаете просто перемешанные результаты поиска, вам намного сложнее понять, что в этой смеси лекарство, что — яд.

— Как вам кажется, возможно ли сейчас появление ученика, который тоже станет эрудитом вроде вас? Я задаю этот вопрос, поскольку сейчас все привыкли опираться на помощь ИИ.

— Они уже появляются с весны 1983 года в интеллектуальном спорте. И сейчас в крупных соревнованиях участвуют люди и команды самого разного возраста. И я вижу, что новые люди, достаточно много знающие и хорошо думающие на основе того, что знают, появляются и сейчас, как говорится, в товарных количествах.

Конечно, студенты и школьники на общих соревнованиях показывают не лучшие результаты. Но это в основном просто из-за нехватки опыта. В интеллектуальных играх от опыта зависит очень многое. Это же игры не на знания, а именно на понимание. Вопросы в интеллектуальных играх строятся с таким расчетом, чтобы выйти на ответ можно было, отталкиваясь от каких-то совершенно общеизвестных знаний, но размышления для этого нужны нетривиальные.

Так что, учитывая то, что я вижу в интеллектуальных играх, я думаю, что и впредь будут люди, достаточно много знающие, достаточно хорошо понимающие.

Вы правильно говорите, что сейчас очень многие кидаются к интеллектуальным костылям. Но, во-первых, эти костыли ломаются, порою не сделав ни одного шага. А, во-вторых, бегать гораздо приятней, чем ходить на костылях.

— Это вы знаете, а они-то этого не знают. Они всю жизнь ходили на костылях и считают, что это естественный способ ходьбы.

— Когда они начнут отставать от тех, кто костылями не пользуется, им придется задуматься о том, почему они отстают.

— Возражаю. Разве у них есть возможность с ними пересечься? Это вы в интеллектуальном спорте общаетесь с такими людьми.

— Я думаю, что практически в любом школьном классе найдется несколько человек, хотя бы обжегшихся пару раз на неудачных подсказках имитаторов интеллекта и пытающихся жить своим умом. И такие люди обязательно обгонят своих же одноклассников.

— А в целом эта одержимость искусственным интеллектом пройдет?

— В чисто финансовом плане имитаторы интеллекта уже являют отчетливые признаки биржевого пузыря, а, следовательно, в скором времени вложения в это практически прекратятся.

Я, например, с нетерпением жду, когда на рынок будет выброшена за совершеннейший бесценок гора плат оперативной компьютерной памяти. Сейчас в серверы для имитации интеллекта идет основная масса этой продукции, и цена таких плат совершенно невообразимая. Но когда вложения в искусственный интеллект прекратятся, эти серверы будут распродавать за сущие гроши.

«Брат может быть заразно болен»

— Вернемся к Украине и украинцам. Правильно ли до сих пор говорить, что это братский народ?

— Нет. Украинцы — это совершенно неотъемлемая и вполне очевидная часть русского народа. Все отличия украинцев лежат в пределах русского этнографического спектра. Скажем, диалекты, на которых говорят в Полтавской или Кировоградской областях, отличаются от диалектов, на которых говорят в Архангельской и Свердловской областях, не намного больше, чем диалекты Архангельской и Свердловской областей друга от друга, а то и поменьше.

— Просто сейчас идет серьезная общественная дискуссия о том, стоит ли этих людей, которые так относятся к нам, по-прежнему называть братьями…

— Ваш брат может быть болен. Может быть, даже заразно болен. Но от этого он не перестает быть вашим братом. Ваш брат может сойти с ума и перестать вас узнавать. Но это повод для обращения к врачу, а не для рассуждений о том, что у меня больше брата нет. Повторюсь, украинцы — это даже не братский народ, это одна из множества разнообразных частей русского народа.

— И как вы думаете, сколько лет должно пройти, чтобы мы, когда закончится война, снова жили как один народ?

— Это зависит от того, кто будет привлечен для решения этой задачи. Если будут по-прежнему заниматься этой задачей наши официальные пропагандисты, то и через пару веков украинцы будут считать себя чем-то отдельным. А если поручить эту задачу людям, мало-мальски разбирающимся в деле, а потому оттесненным от всех официальных каналов, то эта задача решается за считаные годы, а то и за месяцы. Насчет месяцев я, конечно, не уверен. Но знаком с несколькими людьми, которые вполне в состоянии решать такие задачи, и поэтому их к решению не подпускают.

Чуть больше века назад, после Гражданской войны, такая проблема была по всей стране, а не только на юго-западе. Тогда воевали все против всех. Более того, есть основания полагать, что большой террор, который был с 25 июня 1937 года по 25 ноября 1938 года, — это последний отголосок Гражданской войны, когда многие успешные руководители военных времен, чувствуя, что в мирное время у них так же хорошо не получается, попытались вернуться к военным методам. Так что проблема, несомненно, есть. Как нам себя вести? «Ты накосячил, брат. Теперь выправляй».

«Строительство двух проливов»

— Я еще хотела вам задать радикальный вопрос. Как вы относитесь к ядерному оружию и вообще к разговорам о том, что оно может быть применено?

— Ядерное оружие можно применить два раза: первый и последний. Все исследователи всех возможных вариантов применения ядерного оружия пришли к выводу: с чего ни начинай, а всё равно дело закончится строительством двух проливов — имени Сталина между Канадой и Мексикой и имени Трумэна между Ледовитым и Индийским океанами. Когда в ход пойдет ядерное оружие, его применят полностью и в самых разрушительных вариантах. Именно поэтому лучше не проверять, насколько правильны эти сценарии исследования.

— У меня есть старший товарищ, Валерий Александрович Фадеев. Он однажды в Сарове встречался с физиком-ядерщиком. Тот ему рассказал, как они когда-то испытывали ядерное оружие в пещере, а потом после испытания в эту пещеру зашли. Физик был неверующим человеком, но сказал, что там явственно чувствовалось присутствие Сатаны, после чего он и поверил в Бога…

— Я не просто атеист. Я автор математического доказательства невозможности и ненужности бытия Божьего. Оно опубликовано в журнале «Октябрь» (2007 год, в седьмом номере). Называется статья «Дилогия атеизма». В интернете она доступна.

Как на кого действует мощь ядерного оружия — это вопрос личной психологии. Но то, что с появлением ядерного оружия великие державы научились разменивать войны как квартиры (одну большую на несколько маленьких в разных районах), — это несомненно. Именно поэтому третья фаза мировой войны получила название «холодная».

— И всё-таки, нужно ли нам ядерное оружие?

— Нужно. Но быть готовым применить оружие и применить оружие — это существенно разные вещи.

— Но ведь сейчас вся проблема вытекает из того, что наши враги просто пришли к убеждению, что мы никогда не применим это оружие. Тогда для чего оно нужно, если всё прекрасно?

— Если они пришли к такому убеждению, значит, они не читали нашу военную доктрину. Там четко указано, что мы применим ядерное оружие, если против нас напрямую будет воевать ядерная держава или если в неядерной войне будет поставлено под угрозу само существование нашей страны.

Твердо уверен, что отделение Украины от остальной России ставит под угрозу существование и Украины, и остальной России. Соответственно, те, кто этим отделением занимается, опасно близки к порогу применения ядерного оружия.

Конечно, пока и мы, и они пользуемся удобным случаем проверить новые технические разработки и найти новые методы ведения боевых действий, в том числе с использованием беспилотников, которые вы упоминали. Противник рассматривает Украину только как полигон таких испытаний. Мы принимаем во внимание и дальнейшую судьбу юго-запада России, поэтому испытываем свои вооружения гораздо аккуратнее, чем противник.

Вероятнее всего, наше военное и политическое руководство пока считает, что неядерных средств хватит для того, чтобы добиться победы и при этом еще, кстати, основательно разорить противника.

— Он разоряется, но при нынешнем руководстве ему на это всё равно. Они же понимают, что они уйдут, а нам останется разоренная страна.

— Они затеяли переворот на Украине в надежде на повторение трюка, удавшегося им вот в тех самых лихих 90-х: заткнуть дырки в своей экономике обломками нашей.

Порог окупаемости — 200 миллионов

— А почему мы не можем без Украины?

— Причин тому много.

Во-первых, разделение народа всегда вредно влияет на его психологию. Если Украину забрать, мы будем неполноценными русскими. Если Украину вернуть, психологическое состояние всех русских, в том числе украинцев, существенно улучшится. Точнее, не «если», а «когда» вернем. Для меня это совершенно несомненно.

Во-вторых, есть так называемый порог окупаемости новых разработок. Если разработка выпущена на рынок, где население недостаточно велико, она гарантированно не окупится, как бы хороша ни была. Не вдаваясь в тонкости этого вопроса, отмечу только, что на постсоветском пространстве этот порог окупаемости — что-то около 200 миллионов человек. Это значит, что мы получим возможность создавать разработки для самих себя, а не только на экспорт, только после возвращения в состав единого государства по меньшей мере Украины, Белоруссии и Казахстана.

— Лукашенко сейчас в обморок упадет.

— Нет. Лукашенко это давным-давно знает. Просто он поддерживает ту степень единения с Российской Федерацией, какая нужна по математической теории планирования при нынешних ресурсах для планирования.

Сразу скажу, что при сохранении нынешней динамики мирового компьютерного парка ограничения на возможность планирования будут сняты, по моим грубым прикидкам, где-то лет через 10. Но при сохранении нынешних темпов развития, а это не гарантировано. Тогда нынешний барьер между Белоруссией и Российской Федерацией будет уже экономически не нужен.

В любом случае даже единения Белоруссии с Российской Федерацией еще недостаточно. Нужны еще по меньшей мере Украина и Казахстан. А в идеале — воссоединение всей России, всех 15 республик. Этого с гарантией хватит еще, по крайней мере, до того момента, когда появятся, наконец, менее затратные средства разработки. А этого ждать еще не одно десятилетие.

— Это мечта? Или вы думаете, что есть какие-то предпосылки к тому, что мы снова вернемся в такой состав?

— Предпосылка одна — это необходимо. И, как я уже сказал, необходимость рано или поздно находит себе возможность.

Доказательство несуществования Бога

— Неужели за всю жизнь у вас ни разу сердце не екнуло, что Бог всё-таки есть? Вы же в Сталина не верили, а теперь поверили. А в Бога-то почему не верите?

— Как вам сказать? Доказательства зловредности Иосифа Виссарионовича мне удалось исследовать. Обнаружил их не я, но я их исследовал и согласился. А вот доказательство несуществования Бога принадлежит мне самому, и, в общем, оно достаточно логично с математической точки зрения.

Кстати, самое забавное, что это доказательство опирается на теоремы о неполноте, доказанные в 1930 году Куртом Фридрихом Рудольфовичем Гёделем. Так вот сам Гёдель из этих теорем вывел доказательство существования Бога.

— А вы почему не верите в его доказательства?

— Мне представляется, что в этом доказательстве слишком много слабых, плохо обоснованных мест.

— Это же так и должно быть. Бог — это не математика. Математика не поможет в него поверить. Вы никогда не чувствовали, что, оставив все эти знания и эрудицию, вы иначе посмотрите на мир?

— Нет, не чувствовал. Со мной случалось очень много всяких странных событий, но рациональное объяснение им всегда находилось.

— То, что теорема Гёделя математически недоказуема, — для меня главное доказательство существования Бога. Математикой это не докажешь. Нужно только именно в провалы попасть, чтобы в Него поверить.

— Я, в общем, придерживаюсь другого стандарта строгости рассуждений.

— Напоследок: всегда хотела спросить, что вы храните в карманах вашей жилетки. Оно вам всё нужно?

— Да, нужно. Вот, например, жгут, стеклобой и стропорез — приспособления для спасения попавших в автомобильную аварию. Они мне ни разу не пригодились, и очень надеюсь, что ни разу не пригодятся. Но я рассудил, что штука компактная, мне не мешает, и лучше всю жизнь таскать с собой, чем один раз пожалеть, что нет под рукой.

— Это как ядерное оружие?

— Примерно так.