Военный опыт, «ядерка» и деньги: исламские страны создали альянс без США

В конце прошлой недели в Мекке Турция, Саудовская Аравия и Пакистан подписали соглашение о совместной обороне. Работа над соглашением продолжалась около двух лет и восьми месяцев, и министр иностранных дел Турции Хакан Фидан назвал его историческим шагом к созданию новой региональной архитектуры безопасности.

Вместе с тем его исторический масштаб и перспективы зависят от того, смогут ли подписанты превратить политическую декларацию в устойчиво работающий механизм и преодолеть накопленные взаимные противоречия.

Многое будет определяться готовностью крупнейших суннитских государств действовать сообща. Окончательное название нового объединения пока не утверждено — в настоящее время используются варианты «Мекканский альянс» и «Мекканский оборонный альянс».

По словам Фидана, Египет является естественным партнёром участников альянса по всем вопросам и присоединение Каира — это лишь вопрос времени. Препятствуют пока отдельные технические моменты.

Для управления альянсом планируется создать генеральный секретариат со штаб-квартирой в Саудовской Аравии. Одним из ключевых направлений работы станет обеспечение совместимости вооружённых сил. Речь идёт об учениях и подготовке, обмене разведданными, логистике, сочетаемости систем вооружений и связи.

Отдельное внимание участники намерены уделить оборонной промышленности: сотрудничество в этой сфере стало одной из главных тем переговоров лидеров трёх государств и предполагает взаимное использование технологий и развитие совместных проектов.

Ключевым фактором, обусловившим подписание соглашения, стала системная уязвимость суннитского мира, обнажившаяся в ходе последних конфликтов, особенно в результате войны США и Израиля против Ирана. На протяжении всего этого периода суннитские государства превратились в объект внешнего воздействия. Они не были ни стороной конфликта, ни арбитром, ни даже наблюдателем, с которым согласовываются решения.

На них воздействовали одновременно и Иран, чья ракетная программа и сеть региональных прокси создавали постоянную угрозу безопасности монархий; и Израиль, чьи агрессивные действия нацелены на то, чтобы перекроить карту региона, не считаясь с интересами арабских соседей.

Суннитские страны оказывались в положении территории, на которую падали чужие ракеты в наказание за чужие действия. Они не могли ни ответить, ни предложить собственное решение, ни выступить с консолидированной позицией. Стали объектом геополитики, но не её субъектом.

Именно стремление преодолеть это состояние и стало главным мотивом создания нового блока: три крупнейшие суннитские державы заявили, что отныне они намерены действовать, а не только реагировать, формировать собственную повестку, не подстраиваясь под чужую.

Как заявил Фидан, государства региона должны постепенно брать обеспечение собственной безопасности на себя. «Внешние гегемоны не решают проблемы региона, а только усугубляют их, и цена этого оказывается очень высокой», — подчеркнул министр.

Следует учитывать и исторический контекст. Суннитский мир на протяжении столетия не располагал единым центром принятия решений. В отличие от мира шиитского, где иранская доктрина вилаят аль-факих обеспечивает вертикаль религиозно-политической власти, суннизм после упразднения Османского халифата в 1924 году не выработал сопоставимой институциональной рамки.

Саудовская Аравия, Турция, Пакистан и Египет в разное время претендовали на лидерство, однако ни одно из этих государств не смогло закрепить за собой статус безусловного центра. Результатом стала хроническая фрагментация, которой внешние игроки последовательно пользовались.

Неверный ярлык

Распространённый в мировых медиа ярлык «исламское НАТО» применительно к Мекканскому соглашению искажает природу подписанного документа и подменяет его содержание прямо противоположным смыслом.

Основанием для этого сравнения послужило формальное сходство между статьёй 5 Североатлантического договора и соответствующим пунктом Мекканского соглашения. С технической точки зрения механизм соглашения действительно соответствует натовскому принципу коллективной обороны: любая вооружённая агрессия против одного из трёх подписантов признаётся нападением на всех, и остальные страны обязаны прийти на помощь теми средствами, которые сочтут необходимыми.

Фидан уточнил, что нападение на одного из участников не означает автоматической отправки войск остальными государствами. Страна, подвергшаяся нападению, должна будет сама запросить необходимую помощь, которая может включать разведывательную информацию, логистическую поддержку, боеприпасы, а при необходимости — военные подразделения.

Конкретные решения будут принимать предусмотренные соглашением органы, а именно, единый политико-военный комитет с участием министров иностранных дел и обороны, начальников генеральных штабов.

Однако сам дух Мекканского соглашения, его политическая логика, внутренняя структура и стратегические цели очень серьёзным образом отличаются не только от Североатлантического договора, но и от его ближневосточных аналогов. Поэтому называть его «исламским НАТО» некорректно.

Достаточно вспомнить, что именно подразумевалось под проектом «ближневосточного НАТО», который на протяжении нескольких лет продвигался Вашингтоном.

Речь шла о создании единого военного альянса, в который наряду с арабскими государствами входил бы и Израиль, а стратегическое руководство и координацию осуществляли бы Соединённые Штаты. Вашингтон хотел институционализировать своё доминирование в регионе через многостороннюю структуру, одновременно обеспечив безопасность Израиля руками самих арабов и развернув их вместе против Ирана.

«Ближневосточное НАТО» должно было стать инструментом закрепления внешнего присутствия, а не региональной самостоятельности. «Авраамические соглашения» служили политической прелюдией к этой конструкции: нормализация отношений между рядом арабских государств и Израилем рассматривалась как первый шаг к формированию интегрированной системы безопасности, в которой Израиль занял бы центральное место.

Поэтому если уж и говорить про «ближневосточное НАТО», то осколками этой несостоявшейся организации являются неформальные военные союзы Израиля с ОАЭ и Марокко. Мекканское соглашение представляет собой антипод этой модели. В нём нет ни Израиля, ни Соединённых Штатов в качестве гаранта или координатора.

Сам факт его появления означает, что проект «ближневосточного НАТО» в том виде, в каком он задумывался Вашингтоном, потерпел неудачу. Показательно, что подписантами Мекканского пакта выступают именно те государства, которые отвергли логику «Авраамических соглашений» и не намерены идти на соглашательство с Израилем.

При этом по своей внутренней структуре Мекканский пакт обнаруживает значительно большее сходство с блоками эпохи Первой мировой войны — Антантой или Тройственным союзом. А в ещё большей степени — с конструкциями XIX века: Священным союзом 1815 года или Союзом трёх императоров.

Общим для всех этих формирований было то, что они не предполагали существования единого доминирующего центра силы, которому остальные участники подчинялись бы в обмен на гарантии безопасности.

Напротив, речь шла о согласии нескольких крупных держав взять на себя коллективную ответственность за судьбу региона или даже целого континента, сохраняя при этом формальное равенство и суверенитет.

Центр притяжения

Тем не менее очевидно, что главная инициатива принадлежит Саудовской Аравии. Из всей тройки государств именно королевство в наибольшей степени было подвержено внешним угрозам.

Ракетные обстрелы со стороны хуситов, атаки на объекты нефтяной инфраструктуры, угрозы со стороны Ирана, а также агрессивная военная политика Израиля, дестабилизирующая весь регион — всё это создавало для Эр-Рияда ситуацию, в которой вопрос безопасности перестал быть абстрактной стратегической задачей и превратился в повседневную реальность.

В этой связи союз на текущем этапе следует рассматривать прежде всего как группу стран, готовых обеспечивать безопасность Саудовской Аравии.

Это не умаляет значения пакта для Анкары и Исламабада, однако именно саудовская уязвимость стала тем практическим императивом, который превратил идею коллективной обороны из теоретической возможности в политическую необходимость. Без угрозы безопасности королевства этот альянс, вероятно, ещё долго оставался бы предметом экспертных дискуссий, а не подписанным документом.

Практическим наполнением соглашения гипотетически может стать размещение на территории Саудовской Аравии вооружённых сил Турции и Пакистана. Стоит напомнить, что подобное присутствие не является чем-то беспрецедентным: в период ирано-иракской войны на территории королевства уже находились от 15 до 20 тысяч пакистанских военнослужащих.

Таким образом, сама идея иностранного военного контингента на саудовской земле имеет историческую прецедентную основу. Разница состоит в том, что теперь эта поддержка может быть формализована в рамках договорных обязательств, а не ограничиваться двусторонними соглашениями ситуативного характера.

Не исключено, что турецкое военное присутствие также обретёт институциональную форму: Турция уже имеет опыт развёртывания своих военных баз в соседнем Катаре, и разумным будет предположить, что аналогичная инфраструктура может появиться на территории Саудовской Аравии, став составной частью новой архитектуры коллективной безопасности.

Принципиально важно, что в этом случае речь будет идти не о заокеанских вооружённых силах немусульманских государств, как это было на протяжении десятилетий с американским контингентом в регионе.

ВС исламских государств теперь будут в том числе выполнять миссию по защите мусульманских святынь — Мекки и Медины.

В этом контексте само место подписания соглашения приобретает символическое значение. То, что пакт был заключён в священном городе ислама, и то, что он представляет собой блок именно суннитских стран, стремящихся к коллективной субъектности, не оставляет сомнений в наличии у этого альянса определённой религиозной составляющей.

Многие эксперты и даже сами представители подписантов предпочитают этот аспект смягчать или обходить стороной, сводя всё исключительно к прагматике безопасности. Однако полностью игнорировать духовное измерение Мекканского пакта было бы неправильно.

Пределы конфронтации

Несмотря на то, что Мекканское соглашение было подписано на фоне атак йеменских хуситов и иракского «Исламского сопротивления» на территорию Саудовской Аравии, было бы серьёзным упрощением сводить содержание этого документа к антииранской направленности.

Фидан особо подчеркнул, что соглашение не направлено против конкретной страны, в том числе Ирана. «На данный момент у нас нет какой-либо общей угрозы, зафиксированной в документе. Мы берём на себя обязательство: отныне мы будем тесно заботиться о безопасности друг друга», — пояснил министр.

Безусловно, Турция и Пакистан в определённой степени будут готовы оказывать королевству какое-то содействие в отражении угроз со стороны Йемена или Ирака. Однако это не является ни главной целью, ни главной задачей соглашения. Как и в целом конфронтация с Исламской Республикой Иран или защита Саудовской Аравии от иранской угрозы не составляют стратегического ядра Мекканского пакта.

Иранский фактор присутствует в расчётах подписантов, но он не определяет архитектуру альянса. Ни Турция, ни Пакистан не рассматривают Иран в качестве стратегического противника.

Следует также иметь в виду, что все страны — участницы Мекканского соглашения, а также Египет действовали в рамках так называемой «Исламабадской четвёрки» и провели неоднократные заседания на уровне министерств иностранных дел, в ходе которых была выработана консенсусная позиция о необходимости решать все разногласия с Ираном исключительно мирным путём и посадить Тегеран и Вашингтон за стол переговоров.

Показательно, что даже в период атак Ирана ни Саудовская Аравия, ни Пакистан не сочли нужным прибегать к силовым мерам, притом что между Эр-Риядом и Исламабадом уже действовал договор о совместной обороне.

Сама Саудовская Аравия, подвергавшаяся непосредственным атакам, не обращалась к Пакистану с просьбой о защите своей территории. Это свидетельствует о том, что Эр-Рияд рассматривает иранское направление не как поле для военного противостояния, а как пространство для сдерживания и дипломатического урегулирования.

Наоборот, действия Турции, Саудовской Аравии и Пакистана в ходе недавней 39-дневной войны наглядно подтверждают их нежелание участвовать в конфронтации с Тегераном. Анкара, по сути, выступила на стороне Исламской Республики, когда Израиль и Соединённые Штаты попытались организовать вторжение курдских вооружённых формирований на её территорию.

Турция выставила жёсткий ультиматум, заявив, что в случае участия курдских группировок в агрессии нанесёт удары по их базам, и тем самым фактически сорвала попытку открыть против Ирана второй фронт.

Саудовская Аравия, в свою очередь, заблокировала американскую операцию Project Freedom, которую Дональд Трамп намеревался провести против Ирана. Более ста боевых самолётов ВВС и ВМС США были готовы к развёртыванию на базах в Персидском заливе, а целью операции было силовое обеспечение безопасности судоходства в Ормузском проливе.

Однако в последний момент Саудовская Аравия, чьи авиабазы и воздушное пространство имели критическое значение для логистики операции, категорически отказала Пентагону в доступе. Пакистан же открыто назвал действия Соединённых Штатов и Израиля против Исламской Республики агрессией.

Именно благодаря совместным усилиям этой тройки вместе с Египтом и стало возможным появление американо-иранского меморандума о взаимопонимании, который положил конец активной фазе противостояния.

Глава турецкого МИД также допустил, что в перспективе Иран может участвовать в формировании региональной системы безопасности после урегулирования существующих противоречий.

«Когда Иран решит свои проблемы в регионе и возникнет необходимость его вклада в конструктивную региональную политику и эту коллективную сферу, его роль также будет необходима», — заявил министр.

Так что подписанты видят в Мекканском соглашении не инструмент изоляции Ирана, а структуру, которая в долгосрочной перспективе может быть открыта для всех государств региона, готовых к конструктивному взаимодействию.

Израильский фактор

Триггером, который запустил формирование Мекканского пакта, стали действия Израиля.

У Турции и Пакистана давно существовал серьёзный набор претензий к еврейскому государству. И на фоне событий вокруг Газы они лишь усугублялись. Масштаб разрушений, гибель мирного населения и систематическое игнорирование норм международного права превратили палестинский вопрос из предмета дипломатического маневрирования в фактор внутренней политической легитимности для обеих суннитских республик.

Израиль, в свою очередь, стал открыто рассматривать Турцию и Пакистан как враждебные государства. Более того, в израильском стратегическом истеблишменте утвердилось мнение, что угроза, исходящая от консолидированного суннитского мира, потенциально куда масштабнее и опаснее, чем угроза со стороны шиитской оси.

Саудовская Аравия на этом фоне долгое время воспринималась как страна, готовая заключить «Авраамические соглашения» и нормализовать отношения с Израилем. Однако и здесь всё изменилось.

Долгое время Эр-Рияд смотрел на Израиль сквозь призму холодного прагматизма, видя в нём тактического союзника против Ирана. Однако эта парадигма рухнула, когда Израиль перешёл от теневой войны к первой прямой агрессии против суверенной территории Ирана. Беспрецедентные удары показали, что израильтяне готовы развязывать конфликты в одностороннем порядке, игнорируя риски для соседей и не считаясь с интересами стран региона.

Подлинный шок саудовский истеблишмент пережил после ударов Израиля по Катару. В Эр-Рияде эту атаку немедленно спроецировали на себя, осознав новую складывающуюся реальность: еврейское государство может нанести удар по любому государству, заподозрив в нём угрозу. На фоне растущих амбиций королевства и его стремления к региональному лидерству, способных вызвать тревогу израильтян, риски израильской агрессии перестали быть умозрительной гипотезой.

А настойчивые призывы присоединиться к «Авраамическим соглашениям» в качестве гарантии ненападения воспринимались в Эр-Рияде как попытка вернуть его в орбиту чужих интересов. Именно после израильской атаки на Катар был заключён оборонный пакт между Саудовской Аравией и Пакистаном, ставший прологом к Мекканскому соглашению.

Не меньшую тревогу у Дома Саудов вызвала сирийская политика Израиля. Действия против новых властей Сирии и стремление удержать её в статусе несостоявшегося государства воспринимались как прямой вызов саудовским интересам. В Эр-Рияде рассчитывали превратить обновлённый Дамаск в свою точку опоры в регионе и через неё вернуться в Ливан, восстановив там утраченное влияние.

Дестабилизация Сирии виделась лишь первым звеном далеко идущей израильской стратегии: хаос неизбежно перекинется на Ирак через провоцирование межконфессионального конфликта, а через целенаправленное использование курдов и белуджей — на Иран.

В итоге королевство рисковало оказаться зажатым между двумя дугами нестабильности, способными в любой момент выплеснуться на его территорию. Это был сценарий, при котором саудовская безопасность оказывалась заложницей чужой стратегии управляемого хаоса.

Подобное беспокойство форсировало поиск автономного стратегического «зонтика». Исламабад предложил Эр-Рияду то, чего не мог дать Вашингтон, — ядерный потенциал и крупнейшую армию исламского мира, независимые от американской политической конъюнктуры. Так зародилась саудовско-пакистанская ось, ставшая фундаментом новой архитектуры безопасности в условиях, когда прежние партнёры превратились в источники прямой угрозы.

Процесс не ограничился двусторонним форматом. Следующим триггером стала экспансия на Африканский Рог со стороны Израиля. Попытки закрепиться в признанном только им Сомалиленде и получить доступ к портам Аденского залива преследовали цель контроля над Баб-эль-Мандебским проливом.

Для Саудовской Аравии это означало угрозу западному морскому флангу и проектам на Красном море. Для Турции, вложившей колоссальные ресурсы в военную базу в Могадишо, появление нового игрока стало неприемлемым вызовом. Совпадение саудовских тревог и турецких амбиций создало почву для подключения Анкары, привнёсшей в блок передовые военные технологии и натовские стандарты.

Окончательную точку поставили события в Йемене, где Эр-Рияд с нарастающим раздражением наблюдал за действиями Южного переходного совета (ЮПС). При прямой поддержке ОАЭ сепаратисты из ЮПС начали продвижение в провинцию Хадрамаут, имеющую протяжённую границу с Саудовской Аравией, вытесняя оттуда просаудовские силы.

В этой активности стратеги королевства отчётливо увидели «израильские уши». Еврейское государство, действуя «вторым номером» в тени Абу-Даби, намеревалось создать в южном подбрюшье королевства и на архипелаге Сокотра сеть разведывательных и логистических узлов. Для Эр-Рияда это означало попытку взять полуостров в клещи, используя арабские противоречия для создания периметра сдерживания.

В итоге сработала классическая дилемма безопасности. Стремясь превентивно устранить любые угрозы и удержать соседей в состоянии перманентной слабости, Израиль добился прямо противоположного стратегического эффекта. Он заставил три конкурирующие державы преодолеть взаимные трения и объединиться.

Турция дала коалиции технологии и военный опыт, Саудовская Аравия — финансы и контроль над проливами, Пакистан — ядерное сдерживание. Израиль, пытаясь обеспечить себе абсолютную безопасность силой, спровоцировал создание блока, который теперь видит в нём главный источник нестабильности от Ближнего Востока до Индийского океана.

Ещё в феврале 2026 года, когда очертания альянса только начинали проступать, премьер-министр Биньямин Нетаньяху озвучил проект так называемой «оси наций», которая должна была противостоять консолидации мусульманских государств. «У нас есть серьёзный интерес создать собственную ось — ось государств, которые противостоят обеим осям радикального ислама», — заявил Нетаньяху.

Понимая, что локальными методами с новым блоком не справиться, Нетаньяху анонсировал создание глобальной контркоалиции: «В перспективе… мы создадим целую систему — своего рода шестиугольник союзов… включающий Индию, арабские страны, африканские государства, Грецию и Кипр».

Опасения Нетаньяху в полной мере разделял и бывший премьер-министр Израиля Нафтали Беннет, который в том же феврале 2026 года бил тревогу, указывая на главную уязвимость Израиля перед новым альянсом: «Турция пытается настроить Саудовскую Аравию против нас и создать враждебную ''суннитскую ось'' с ядерным Пакистаном».

Для Израиля выражение «ядерный Пакистан» в связке с турецкими амбициями и саудовскими финансами звучит как приговор его монополии на стратегическое доминирование на Ближнем Востоке. Можно много говорить о том, что само по себе Мекканское соглашение не направлено против Израиля, но там так не считают, воспринимая альянс как главную, экзистенциальную угрозу.

Тревогу израильтян усилил министр обороны Пакистана Хаваджа Асиф: выступая после подписания соглашения, он назвал Израиль угрозой для всех исламских государств, призвав их к единству. И особо подчеркнул: «Нормализация отношений с Израилем ничего не даёт мусульманам. Солидарность с палестинцами — один из важнейших принципов исламской политики».

Взгляд из Москвы

В Москве к формированию новой архитектуры безопасности на Ближнем и Среднем Востоке относятся со здоровым прагматизмом, и определённые сомнения или возражения у российской стороны, безусловно, присутствуют.

Формирование столь мощного военно-политического блока, обладающего ядерным потенциалом (благодаря Пакистану), колоссальными финансовыми ресурсами (Саудовская Аравия) и передовыми военными технологиями (Турция), создаёт на южных рубежах нового, крайне амбициозного и самостоятельного игрока.

Анкара, несмотря на всю риторику о стратегической автономии, остаётся членом НАТО, и усиление её влияния может привести к обострению конкуренции с Россией на Кавказе, в Центральной Азии и акватории Чёрного моря.

Кроме того, концентрация такой военной мощи всегда несёт в себе риски непреднамеренной эскалации: даже оборонительный по своей сути альянс может спровоцировать новую гонку вооружений и ужесточение линий разлома, что потенциально затрагивает и интересы российской безопасности, требуя от Москвы предельной дипломатической гибкости.

Однако, несмотря на эти риски, с точки зрения России появление Мекканского альянса в значительной степени отвечает её долгосрочным стратегическим интересам. Формирование нового мощного центра силы органично вписывается в российскую концепцию многополярного, или, точнее, полицентричного мира.

Москва последовательно выступает за то, чтобы глобальная архитектура опиралась не на гегемонию одного государства, а на баланс нескольких независимых полюсов, каждый из которых обладает суверенным правом голоса. В этом контексте стремление Турции, Саудовской Аравии и Пакистана взять ответственность за безопасность своего региона в собственные руки является беспрецедентной заявкой на подлинный региональный суверенитет.

То, о чём заявил Фидан, назвав внешних гегемонов источником усугубления региональных проблем, полностью резонирует с российской дипломатической доктриной. Россия давно продвигает идею создания неделимой и равной безопасности, при которой сами государства региона договариваются друг с другом, а не ждут указаний из-за океана.

Мекканский пакт наглядно доказывает, что эпоха, когда Большой Ближний Восток был лишь шахматной доской для вашингтонских стратегов, безвозвратно уходит в прошлое.

Региональные игроки больше не согласны на роль статистов и отныне формируют собственную повестку, опираясь на свои ресурсы и институты.

После 39-дневной войны Израиля и США против Ирана и всей последовавшей за ней серии потрясений регион оказался в состоянии глубокой разбалансировки. Соединённые Штаты, десятилетиями выступавшие гарантом безопасности для арабских монархий, не только не смогли предотвратить эскалацию, но и сами стали её источником, оставив после себя зияющий вакуум в архитектуре безопасности.

Мекканский пакт намерен заполнить этот вакуум путём восстановления внутреннего равновесия между региональными державами. Он позволяет странам Ближнего и Среднего Востока сохранить стратегический баланс после того, как внешнее вмешательство разрушило прежнюю систему сдержек и противовесов.