Национальное собрание Франции одобрило закон, легализующий эвтаназию и «ассистированный суицид». За документ проголосовал 291 депутат, 241 высказался против. Французская Республика стала крупнейшей по численности населения страной, узаконившей эту практику.

Иван Шилов ИА REGNUM

Однако окончательное вступление закона в силу пока отложено: премьер-министр Себастьен Лекорню намерен передать текст на проверку в Конституционный совет.

«В 2022 году я взял на себя обязательство открыть этот путь вместе с французами, — написал президент Франции Эммануэль Макрон 15 июля 2026 года, сразу после принятия закона. — С серьезностью, со смирением и при полном уважении к нашей демократии это обязательство выполнено». Вот только про «полное уважение к демократии» французский лидер явно слукавил. Как и про смирение.

Политический путь закона был весьма тернистым. Верхняя палата парламента — сенат, где большинство принадлежит правым силам, трижды отклоняла законопроект. Седьмого июля сенаторы проголосовали за прекращение обсуждения документа, фактически попытавшись похоронить инициативу левых и центристов-макронистов, выступивших единым лагерем.

Но правительство использовало статью 45 конституции, которая при разногласиях палат дает национальному собранию (нижней палате) решающий голос. Таким образом, мнение консервативного большинства в сенате было оставлено без внимания.

«Правительство проигнорировало наши предупреждения и поправки», — с горечью заявил председатель сената Жерар Ларше.

Вице-президент правой партии «Республиканцы» Франсуа-Ксавье Беллами назвал принятие закона «невероятным регрессом» для страны. По его словам, причина скандала вокруг эвтаназии кроется в том, что разрешили ее именно сейчас, хотя никогда раньше у человечества «не было столько средств для облегчения страданий».

В принятом варианте закона установлены довольно строгие формальные критерии. Право на добровольный уход из жизни получают совершеннолетние граждане Франции или легальные резиденты, страдающие неизлечимым, угрожающим жизни заболеванием в продвинутой или терминальной стадии.

Пациент должен находиться в сознании и свободно выражать свою волю; основанием служат именно физические страдания, тогда как психологические сами по себе не считаются достаточным поводом. Процедура начинается с запроса к врачу, после чего специальная комиссия рассматривает заявление в течение 15 дней.

В случае одобрения пациент обязан подтвердить свое решение не ранее чем через два дня. Этот минимальный срок критики называют недостаточным для необратимого шага. Препарат пациент принимает самостоятельно, и только если он физически не способен этого сделать, помощь оказывает врач или медсестра.

Медицинским работникам разрешается отказаться от участия по соображениям совести, но они обязаны перенаправить пациента к коллеге, готовому провести процедуру.

Однако, несмотря на строгость формулировок, оппоненты указывают на создаваемую законом опасность социального давления на уязвимые группы: тяжелобольные, пожилые люди и инвалиды могут почувствовать себя обузой для семьи или системы здравоохранения. Как выразился один из противников эвтаназии, французский общественник Тугдуаль Дервиль, новый закон «обозначает категорию людей, чья жизнь недостойна защиты».

Опыт других стран подтверждает эти опасения: в Канаде, по некоторым данным, около половины случаев эвтаназии связаны с тем, что пациенты ощущали себя слишком тяжелым бременем для близких.

Серьезное беспокойство вызывает и экономический аспект: подсчитано, что новый закон может сэкономить французскому государству около 1,4 миллиарда евро в год на пенсионных и медицинских расходах. Критики видят в этом скрытый стимул для сокращения «затратных» групп населения.

«Настоящий прогресс — это забота, а не смерть», — заявил Жордан Барделла, близкий соратник Марин Ле Пен и по совместительству — один из самых популярных сегодня политиков во Франции.

Католическая церковь выступила с решительным осуждением. Президент конференции католических епископов Франции кардинал Жан-Марк Авелин отметил, что члены парламента узаконили возможность причинения смерти. По его словам, принятый закон представляет собой «разрыв с долгой традицией заботы, задача которой — облегчать страдания и сопровождать каждого человека до естественного конца жизни».

Епископ Нантера Матье Руже выразил сожаление, что закон не предусматривает свободы совести для фармацевтов и, что еще более важно, для самих медицинских учреждений. Закон обязывает все лечебные и медико-социальные учреждения, включая частные католические хосписы, разрешать на своей территории проведение эвтаназии.

За отказ руководителю грозит серьезная ответственность: крупный штраф и отзыв лицензии у учреждения. Европейский центр права и юстиции (European Centre for Law and Justice) назвал французский закон об эвтаназии «самым репрессивным в мире», ведь изначально он предполагал уголовную ответственность за отказ в предоставлении такой услуги, и только сопротивление в парламенте позволило исключить из финального текста это положение.

Не менее серьезные опасения у противников закона вызывает риск расширения практики добровольного ухода из жизни. Опыт Нидерландов и Бельгии показывает, что первоначально узкие рамки со временем размываются: критерии смягчаются, в список включаются психические расстройства, а затем право на эвтаназию получают и несовершеннолетние.

В 2026 году в Нидерландах впервые была проведена процедура эвтаназии ребенку младше двенадцати лет. В связи с этим во Франции уже сейчас критики указывают на расплывчатость формулировок — например, «невыносимые страдания» могут быть истолкованы неоднозначно, что потенциально делает более миллиона человек потенциальными кандидатами на добровольное умерщвление.

Нельзя обойти вниманием и культурно-религиозный парадокс этого закона. Общины мусульман, составляющие значительную часть населения Франции, в силу религиозных убеждений и традиций массово отвергнут эвтаназию. Для них уход за больными и престарелыми — это долг и проявление милосердия.

Таким образом, закон, формально гарантирующий равный доступ к процедуре для всех граждан, на практике окажется востребованным преимущественно среди французов европейского происхождения.

И это ставит неудобный вопрос: если закон затрагивает в основном коренное население, не становится ли он еще одним фактором демографического перекоса, сокращая именно ту часть французского общества, которая исторически составляет его основу?

Важно помнить, что до принятия парламентом нового закона Франция уже располагала механизмом облегчения страданий, не предполагавшим прерывания жизни. Законы Леонетти (2005) и Клаэса-Леонетти (2016) разрешали врачам прекращать бесполезное лечение, отключать аппараты жизнеобеспечения и вводить терминальных пациентов в состояние глубокой седации до наступления естественной смерти.

Эта система всё же не предполагала сознательного убийства или самоубийства. Возникает закономерный вопрос: если такой механизм уже существовал, зачем понадобился новый?

Тем более что доступ к паллиативной помощи во Франции до сих пор остается неравномерным — более 20 процентов департаментов не имеют паллиативных отделений, а, по оценкам, более половины нуждающихся в таком уходе не могут его получить.

Вместо того чтобы вкладывать средства в развитие паллиативной помощи и в социальную поддержку, чтобы никто не чувствовал себя обузой, власти предпочли легализовать смерть — к тому же с явным бюджетным бонусом. И всё это было продавлено вопреки воле консервативного сената и значительной части общества.

Писатель Мишель Уэльбек, публично выступивший против нового закона, написал: «Требуя для своих граждан доступа к эвтаназии, Франция, по сути, просит эвтаназии для самой себя».

По его мысли, Запад после тысячелетий развития словно возвращается к древней «животной мудрости», которая у большинства социальных видов заставляет больное животное покинуть племя и умереть в одиночестве, так как заботы ему ждать неоткуда. И это возвращение к законам животных вдобавок подается как прогресс.

Уэльбек напоминает, что некогда Европа считала себя цивилизацией высшего порядка, но сегодня всё иначе: «Мы, к сожалению, возможно, уже не совсем люди», — заявил он. И даже будущие историки, если они вообще вспомнят о нашем времени, будут испытывать не столько гнев, сколько «смутное отвращение» и «огромное недоумение» по отношению к обществу, которое добровольно легализовало умерщвление.

«Нам нужно вместе изобрести новый метод, далекий от старых традиций и рутины, с помощью которого мы сможем построить новый продуктивный социальный и экологический контракт», — заявил Макрон в своей инаугурационной речи в мае 2022 года, пообещав французам действовать с «уважением» и «вниманием».

Что ж, президент сдержал слово: метод изобретен, причем действительно нестандартный и, если смотреть на него сквозь призму бюджетной экономии в 1,4 миллиарда евро, — чрезвычайно продуктивный. Традиции, как и обещалось, оставлены далеко позади: прежде во Франции заботились о жизни до самого конца, теперь — предлагают уйти по первому требованию.

Новый социальный контракт, похоже, оказался гораздо короче, чем предполагали избиратели, и свелся к тому, государство готово предоставить своим гражданам право на смерть — возможно, самое удобное для власти, ведь мертвые не требуют пенсий, ухода, социальных гарантий или чего-либо еще. Такая вот «забота» по-макроновски.