18 мая Дональд Трамп публично заявил, что Саудовская Аравия, Катар и ОАЭ успешно отговорили его от нанесения ударов по Ирану. За этими словами стояла скоординированная позиция монархий Залива, действовавших как единый механизм убеждения: их главный аргумент сводился к тому, что принудительная дипломатия всё ещё способна смягчить иранские переговорные позиции, тогда как прямая военная эскалация лишь заморозит диалог.

Иван Шилов ИА Регнум

Региональные источники фиксируют появление нового импульса для сделки. Посредники активно работают над тем, чтобы использовать сужающееся временное окно и зафиксировать взаимные обязательства на бумаге.

Однако в этот критический момент Израиль старается повлиять на Вашингтон, намеренно формируя информационное поле, благоприятное для концепции «малой войны» — ограниченного, но интенсивного силового давления, призванного переломить дипломатическую инерцию.

Израиль: от дилеммы к давлению

Дилемма для израильтян сегодня заключается в фундаментальном изменении соотношения рисков: цена дальнейшей эскалации стремительно растёт, а возможности для возвращения к полномасштабному конфликту сокращаются.

Израильское руководство стоит перед выбором между стремлением к «решающей победе» и политикой «управления конфликтом». Именно осознание того, что военная кампания не решила «иранский вопрос», подталкивает израильскую сторону к давлению на США с целью продолжения боевых действий.

Тегеран оказался хоть и ослаблен, но не побеждён, его способность выдержать беспрецедентное давление лишь укрепила восприятие собственной стратегической эффективности. Это создаёт для Израиля экзистенциальную угрозу в долгосрочной перспективе, поскольку закрытие Ормузского пролива, быстрое восстановление ракетного потенциала, сохранение ядерного порога и активность региональных союзников Исламской Республики формируют среду, где любая дипломатическая пауза воспринимается как стратегический проигрыш.

Факторы, формирующие эту позицию, коренятся в результатах весенней кампании 2026 года. Операция, несмотря на нанесённый ущерб, продемонстрировала, что Исламская Республика не только выстояла, но и трансформировала военные испытания в стратегические активы. Тегеран успешно превратил контроль над Ормузским проливом в рычаг глобального влияния, фактически установив режим платы за проход, позволяющий избирательно воздействовать на международных акторов.

Внутри Ирана звучат оценки, в соответствии с которыми значение пролива для переговорной позиции превышает ценность ядерного оружия, и события весны 2026 года это подтвердили. Более того, несмотря на удары, Тегеран сохранил остаточный ядерный потенциал: запасы урана, обогащённого до 60%, научные кадры и инфраструктуру, способную в сжатые сроки обеспечить прорыв к военному применению. Ядерный вопрос понимается Исламской Республикой не как предмет торга, а как гарантия суверенитета.

Баллистический арсенал, доказавший эффективность в ходе кампании, стремительно восстанавливается. Иран не только возобновил производство, но и внедрил извлечённые уроки: децентрализованное управление, защиту пусковых установок в тоннелях, применение кассетных боеприпасов для перегрузки ПВО. Израильские военные эксперты были вынуждены признать: Тегеран в сжатые сроки способен воссоздать арсенал в несколько тысяч ракет.

Региональная сеть союзников Тегерана также продемонстрировала новую степень координации: вступление в конфликт «Хезболлы», хуситов и иракских ополчений после февраля 2026 года показало способность Ирана мобилизовать всю «Ось сопротивления» в критический момент. Хотя прежде она считалась разгромленной и демонтированной.

Это свидетельствует о наличии стратегической глубины, ограничивающей свободу действий противников. Внутриполитическая динамика также работает на консолидацию правящего в ИРИ режима.

Протесты конца 2025 — начала 2026 годов не переросли в системный кризис. Внешняя угроза сплотила общество, активировав патриотические настроения даже среди критиков власти. Ущерб в сотни миллиардов долларов серьёзен, но потенциальная отмена санкций и разморозка активов могут запустить послевоенное восстановление.

В свою очередь переход к формальному руководству Моджтабы Хаменеи при фактическом усилении роли Корпуса стражей Исламской революции (КСИР) открывает возможности для более жёсткой и последовательной внешней политики. Доминирование КСИР в принятии решений снижает риск внутренних разногласий и обеспечивает преемственность стратегии сдерживания.

На глобальном уровне партнёрство с Россией и Китаем, несмотря на их осторожность, гарантирует Тегерану доступ к технологиям, разведданным и компонентам для ВПК. Передача элементов для ракетного топлива, систем ПВО и улучшенных компонентов для дронов формирует альтернативную архитектуру безопасности, независимую от Запада. Именно совокупность этих факторов заставляет Израиль настаивать на продолжении давления, опасаясь, что любая дипломатическая пауза позволит Ирану окончательно закрепить эти преимущества.

Фрагментация Залива

В этой ситуации особую, но противоречивую роль играют Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ). Абу-Даби выступает сторонником продолжения войны, однако его ограниченные удары не работают на демонтаж военного потенциала Ирана, а лишь провоцируют массированные ответные атаки по территории самих Эмиратов, которые остаются уязвимыми. Поэтому ОАЭ также призвали Трампа отказаться от ограниченного удара.

Параллельно Катар и Саудовская Аравия последовательно выступают против эскалации. Попытка ОАЭ убедить соседей начать совместные военные действия против Тегерана потерпела неудачу. Сразу после февральских атак президент Эмиратов Мухаммад ибн Заид Аль Нахайян провёл серию переговоров с лидерами Залива, призывая к скоординированной атаке, однако предложение было отклонено.

В результате война не сплотила монархии, а усилила напряжённость между Эр-Риядом и Абу-Даби.

Обе страны нанесли ответные удары, но действовали независимо: саудовские акции были точечными и быстро сменились поддержкой дипломатических посреднических усилий, тогда как ОАЭ выбрали конфронтационный курс, ударив в начале апреля по нефтеперерабатывающему заводу на иранском острове Лаван. Атака вызвала серьёзный пожар и вывела оборудование из строя на месяцы, став актом эскалации именно в тот момент, когда Вашингтон выступал за прекращение огня.

Уязвимость ОАЭ оказалась выше: в отличие от Саудовской Аравии, имеющей нефтепровод для экспорта через Красное море, Эмираты критически зависят от стабильности Ормузского пролива, хотя и могут экспортировать часть нефти через Фуджейру. Конфликт также подорвал статус ОАЭ как туристического и финансового центра.

Поэтому Абу-Даби активно лоббировал продолжение войны и выдвинул в ООН провальное предложение, санкционирующее применение силы в случае захвата Ираном контроля над проливом. Критика в адрес Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ) за «слабую» реакцию и недовольство соседями вылились в выход ОАЭ из ОПЕК в мае.

На фоне растущей изоляции Эмираты активизировали сотрудничество с Израилем, который направил им батареи ПВО и обслуживающий персонал, что было охарактеризовано как проявление «особых отношений». При этом Абу-Даби с осторожностью относится к публичной демонстрации этой близости, официально опровергая информацию о секретном визите израильского премьера в ОАЭ во время боевых действий, хотя канцелярия Биньямина Нетаньяху подтвердила этот факт.

Таким образом, война с Ираном обнажила растущий стратегический разрыв между Саудовской Аравией и ОАЭ. Конфликт втянул арабские монархии в более глубокую, преимущественно скрытую роль в региональном противостоянии.

Сообщается, что, кроме атаки на Лаван, ОАЭ тайно проводили и иные удары по иранским объектам, а часть этих операций согласовывалась с Израилем. Участие включало обмен разведданными, координацию перехватов и совместную работу по выбору целей.

Кроме того, по данным британского эксперта по Ближнему Востоку Андреаса Крига, несколько высокопоставленных источников из разных стран ССАГПЗ сообщили: существуют убедительные доказательства того, что атаки на Саудовскую Аравию производились с территории ОАЭ с использованием дронов, похожих на «Шахед». Их версия — израильские атаки «под чужим флагом».

Размещение израильских систем ПВО и операторов на территории Эмиратов свидетельствует о переходе отношений от политической нормализации к оперативной военной координации и военному союзу. В частности, ОАЭ и Израиль уже создали фонд для совместных закупок вооружений.

Формирующееся партнерство ставит Эмираты в противоречие не только с Ираном, но и с членами ССАГПЗ.

Для Тегерана же это укрепило образ ОАЭ как элемента американо-израильской архитектуры безопасности и страны-агрессора. Ответная стратегия Ирана была направлена не только на военное возмездие: атакуя аэропорты, порты и энергообъекты, Исламская Республика стремилась подорвать доверие к экономической модели Эмиратов. Цифровая инфраструктура также стала полем боя: иранская сторона обвиняла местные облачные платформы в поддержке западных операций.

Поэтому «маленькая война» не устраивает Абу-Даби, так как обрушит на страну рои дронов и ракет, нанесет новый ущерб, притом что сама иранская угроза так и не будет устранена. В связи с этим позиция Эмиратов — не антивоенная, а, наоборот, требующая полного уничтожения военного потенциала Ирана, чего можно достичь только через полномасштабную многомесячную кампанию.

Саудовская Аравия действует куда сдержаннее, поддерживая дипломатические каналы с Тегераном и стремясь к деэскалации. Расхождения отражают и более глубокие разногласия внутри ССАГПЗ относительно Израиля: Абу-Даби сближается с ним перед лицом персидской угрозы, тогда как Эр-Рияд рассматривает как дестабилизирующую силу, гораздо более опасную, чем иранцы.

Позиции стран Залива находятся на разных концах спектра, где с одной стороны — Оман, а с другой — ОАЭ, что делает выработку единой позиции чрезвычайно сложной. Война не создала единый фронт — наоборот, скорее зафиксировала фрагментацию подходов к безопасности. Эмираты демонстрируют готовность быть избирательным, но активным участником региональных операций через разведку, координацию ПВО и скрытые удары, тогда как другие монархии делают ставку на дипломатию и сдержанность.

Стратегический выход

Американо-израильская кампания поставила государства Персидского залива в безвыходное положение: размещённые на их территории американские силы превратились в главную причину иранских атак на гражданскую и энергетическую инфраструктуру. Несмотря на серьёзные потери, Тегеран сохраняет способность наносить ответные удары и контролировать ключевые морские пути.

Вашингтон же, независимо от выбранного сценария, будет руководствоваться собственными стратегическими интересами, а не интересами монархий. В связи с этим в ССАГПЗ всё больше склоняются к тому, что единственный рациональный выход — отказаться от взгляда на безопасность как на товар, приобретаемый у внешнего покровителя, и начать выстраивать её самостоятельно через прямой договор с Ираном.

Урегулирование, по мнению арабских монархий, должно принять форму многостороннего соглашения, где краеугольным камнем станет поэтапный вывод американских войск с ключевых региональных баз (включая Аль-Удейд, штаб 5-го флота, Аль-Дафру, Али ас-Салем, Кэмп-Арифджан и базу Принца Султана). Уход должен выглядеть не как вынужденное отступление, а как расчётливый шаг, устраняющий структурную причину нестабильности. Это позволит и американской администрации сохранить лицо.

В обмен на то, чего Тегеран добивался десятилетиями — отмену санкций и договор о ненападении, — Иран должен предоставить верифицируемые уступки: восстановление сотрудничества с МАГАТЭ на условиях, которые будут жёстче прежних, ограничение дальности и полезной нагрузки баллистических ракет, прекращение поддержки прокси-групп и шаги к дипломатической нормализации с соседями. Облегчение санкций и темп вывода американских войск должны быть непосредственно привязаны к поэтапному выполнению обязательств, создавая механизм взаимного сдерживания.

Как отмечают аналитики в странах ССАГПЗ, исторический опыт подтверждает ненадёжность внешних гарантов. От колониальных соглашений начала XX века до игнорирования атак на энергетическую инфраструктуру в последние годы — внешние силы неоднократно оставляли региональных партнёров без поддержки в критические моменты.

Полагаясь на патронаж, монархии десятилетиями инвестировали в «сигнальные» военные возможности, оптимизированные для демонстрации партнёрства, а не для реальной обороны: нехватка собственных противоминных сил, зависимость от иностранных операторов ПВО и фрагментарная координация остаются системными проблемами.

При этом отдельные операции доказывают, что при отсутствии внешнего подрядчика вооружённые силы стран региона способны решать сложные задачи. В частности, арабские расчёты систем ПВО THAAD и «Пэтриот» проявили себя ничуть не хуже, а часто и лучше израильских. Проблемой была нехватка систем точечной ПВО малого радиуса и средств борьбы с дронами, в то время как подавляющее большинство иранских баллистических ракет было сбито.

Условием успеха для стран Залива является не полная их интеграция в военный блок, а создание функциональных коалиций по конкретным направлениям, в которые входят совместная охрана судоходства, обмен данными раннего предупреждения, учения по защите нефтеперерабатывающих заводов, перехват роев БПЛА и разминирование.

Также западные и арабские аналитики обращают внимание, что Иран, несмотря на идеологическую мотивацию, исторически демонстрирует стратегическую гибкость, вступая в периоды разрядки и соблюдая договорённости, когда они отвечают его интересам. Следовательно, вопрос не в доверии к Тегерану, а в создании стимулов, при которых соблюдение договора становится рациональным выбором.

Предложенная архитектура — масштабное санкционное облегчение плюс устранение экзистенциальной угрозы в виде иностранного военного присутствия — предлагает Исламской Республике то, чего не дали десятилетия конфронтации: экономическое восстановление и признание статуса без утраты лица.

Для Вашингтона такой сценарий означает достойный выход, снижение фискального бремени и ответ на внутренний запрос на завершение затяжных конфликтов. Для монархий Залива — переход от роли пассивных бенефициаров к субъектам региональной архитектуры безопасности.

США в конечном счёте покинут регион — независимо от предпочтений местных элит. Единственный вопрос заключается в том, определят эти элиты условия ухода самостоятельно или станут заложниками чужих стратегических расчётов.