Президент США Дональд Трамп был проинформирован о вариантах военного удара по Ирану в ответ на подавление протестов в Тегеране, сообщает The New York Times.

Иван Шилов ИА Регнум

Проиранский Telegram-канал Middle East Spectator, ссылаясь на свои источники, уточняет, что администрация Белого дома рассматривает такую возможность всерьёз, но лишь при условии, если Белый дом сочтёт протесты достигшими «переломного момента».

Стратегической целью США ставится недопущение втягивания в полномасштабный конфликт с абсолютно непредсказуемым исходом, в котором падение Исламской Республики не является гарантированным результатом.

Вашингтон оценивает силу удара

Хотя окончательное решение ещё не принято, по данным официальных лиц, обсуждаемый спектр действий варьируется от точечных ударов по объектам иранских сил безопасности до атак на невоенные цели в столице.

Как в свою очередь подчёркивает Axios, большинство сценариев, представленных Трампу, носят «некинетический» характер и включают дополнительные экономические санкции или операции в киберпространстве. Однако само появление подобных дискуссий на высшем уровне указывает на чрезвычайную серьёзность момента.

Время для принятия решения, судя по всему, крайне ограничено: протесты, по оценкам, вышли «на плато», и любое промедление может привести к их подавлению силовыми структурами и, как следствие, к упущенной исторической возможности.

С другой стороны, риски военной акции колоссальны.

Американские официальные лица открыто предупреждают, что любой удар может сплотить разрозненное общество вокруг национального руководства или спровоцировать немедленные ответные действия против американского персонала и активов в регионе. Военные эксперты указывают на оперативные сложности и необходимость большего времени для подготовки как эффективной атаки на Иран, так и обороны американских объектов в регионе.

Отдельной и, возможно, наиболее опасной угрозой остаётся вероятность превентивного или ответного удара Ирана по ключевым региональным союзникам США, прежде всего по Израилю, а также по американским базам в Ираке, Сирии и странах Персидского залива, что мгновенно переведёт конфликт в новое, непредсказуемое измерение.

Смертельная синергия

К середине января 2026 года Исламская Республика Иран оказалась в эпицентре кризиса, который впервые за всю её историю угрожает существованию государства именно в силу своей двойственной, гибридной природы.

Сама по себе внешняя агрессия не способна подорвать основы государства. Протесты и беспорядки без поддержки извне тоже не представляют экзистенциальной угрозы.

В прошлом правящая система сталкивалась либо с мощным внешним давлением (как в годы изнурительной войны с Ираком), либо с серьёзными внутренними волнениями (как в 2009 или 2019 годах) и успешно справлялась с этими проблемами. Например, она сумела восстановить военный потенциал после 12-дневной войны с Израилем летом 2025 г.

Сегодня же ИРИ вынуждена вести борьбу на два фронта, где каждый вызов не просто суммируется с другим, а умножает его, создавая порочный круг, разорвать который становится невероятно сложно.

Глубочайший экономический коллапс, целенаправленно спровоцированный внешними санкциями, взорвался изнутри волной народного гнева. Этот гнев, в свою очередь, был немедленно интерпретирован и используется внешними силами как идеальный, почти легитимный предлог для потенциального силового вмешательства.

Таким образом, страна оказывается в стратегической ловушке, ситуации классической «вилки»: решительное подавление беспорядков может быть использовано для оправдания «гуманитарной» агрессии, а видимое бездействие будет воспринято как признак слабости, поощрение к дальнейшей дестабилизации извне.

Волна протестов, начавшаяся в конце декабря 2025 года, несёт в себе черты искреннего, стихийного социального протеста — это был крик отчаяния граждан, которые из-за гиперинфляции и обвала национальной валюты буквально в одночасье потеряли возможность обеспечить свои семьи самым необходимым.

Однако корень этой гуманитарной катастрофы лежит не в обычной управленческой неэффективности, а в целенаправленном многолетнем удушении экономики беспрецедентным санкционным режимом, введённым США и поддержанным их западными союзниками.

Санкции, таким образом, выполнили двоякую роль оружия экономической войны и детонатора социального недовольства. Следовательно, сама ткань внутреннего кризиса была соткана из нитей внешнего геополитического давления, что делает протест прямым порождением и продолжением этого воздействия.

Именно это принципиально отличает нынешнюю «иранскую зиму» от событий «арабской весны» полуторадесятилетней давности.

Тогда волна народного недовольства стала для всего мира неожиданной стихией, захлестывающей одну страну за другой. Внешние силы, застигнутые врасплох, лишь с опозданием и далеко не всегда эффективно пытались оседлать и перенаправить этот вал в своих интересах — их вмешательство носило реактивный характер.

Совершенно иная картина наблюдается сегодня.

Иран уже много лет находится в фокусе глобального противостояния, рассматриваясь в Вашингтоне и Тель-Авиве не просто как неудобный и влиятельный региональный актор, а как стратегический противник, уничтожение или ослабление которого является заранее поставленной долгосрочной целью.

Поэтому к текущей «волне гнева» ключевые внешние игроки подошли не в качестве наблюдателей, а как стороны, давно ждавшие этого часа и тщательно к нему готовившиеся. Когда протесты вспыхнули, у них уже были наготове не абстрактные угрозы, а конкретные, детально проработанные сценарии и алгоритмы вмешательства.

По некоторым данным, израильское руководство рассматривало дилемму продолжения военной кампании сразу после окончания 12-дневной войны: использовать будущие беспорядки как повод для агрессии или же начать новую агрессию, чтобы спровоцировать сокрушительный мятеж внутри страны.

Таким образом, внутреннее недовольство иранцев было заранее концептуально встроено внешними игроками в каркас стратегии «управляемого хаоса» и рассматривалось как идеальный casus belli.

Конструирование альтернативы: символы, риторика и смена культурного кода

Важной частью этой комплексной подготовки стала масштабная идеологическая и информационная работа по конструированию приемлемой альтернативы для протестного движения. В условиях, когда организованная политическая оппозиция внутри Ирана отсутствует или маргинализована, а внешнее вмешательство для легитимации требует хоть какого-то «знамени», на авансцену был выдвинут образ, создававшийся и культивировавшийся за рубежом.

Реза Кир Пехлеви, сын последнего шаха Мохаммеда Резы Пехлеви, практически в одночасье превратился из маловлиятельной фигуры монархической эмиграции в заметный медийный ориентир для части протестующих. Его призывы из-за океана, несмотря на полное отсутствие конкретной политической программы и харизмы лидера, неожиданно нашли определённый отклик.

Для этого, однако, потребовалась тонкая корректировка самого имиджа Пехлеви.

Ему была уготована роль «двуликого Януса», одновременно символизирующего и «золотой век» доисламской персидской монархии, и светлое демократическое будущее. На волне протестов он резко сменил риторику, отбросив прежние открытые призывы к реставрации. Теперь он осторожно говорит лишь о «переходном периоде» и необходимости «свободных выборов» — результат работы политических консультантов, исправляющих прежние провалы.

Эта выверенная двусмысленность призвана привлечь широкий круг тех, кто устал от текущей власти, но не готов поддержать прямое и однозначное возвращение к прошлому. Его новая позиция — не честная убеждённость, а тактический манёвр.

Он пытается предстать гарантом демократии, но сама фамилия Пехлеви остаётся нестираемым символом авторитарного правления, о реальных уроках которого молодое поколение, выкрикивающее его имя, знает крайне мало. Их поддержка — это скорее эмоциональный порыв, основанный на плохом знании собственной истории и смутном желании радикального разрыва с настоящим, нежели осознанный политический выбор.

Этот идеологический сдвиг ярко проявляется и в изменении культурного кода протеста.

Если в 1979 году революционеры клеймили шаха как Язида — архетипичного символа тирании и узурпации в шиитском сознании, — то сегодня радикально настроенная протестующая молодежь сравнивает верховного лидера Али Хаменеи с Заххаком, злым змеиным царём из древнеперсидского эпоса «Шахнаме».

Эта сознательная подмена исламской риторики на доисламскую, националистическую красноречиво свидетельствует о глубокой эрозии официальной революционной идеологии в определённых слоях общества.

Протест ищет новые точки опоры не в религии, а в мифическом иранском прошлом и персидском этнонационализме, что объективно играет на руку монархическому реваншизму Пехлеви, для которых Куруш, Дарий и Хосрой всегда были ближе пророка Мухаммада, Али бин Аби Талиба и имама Хуссейна.

Наиболее радикальные группы бунтовщиков, вдохновлённые этим националистическим поворотом, перешли к прямым действиям против религиозных символов — они жгут мечети и Кораны.

Эти акции уже выходят за рамки политического протеста против властей и носят характер антирелигиозного вызова, глубоко оскорбительного для консервативной и религиозной части населения.

Подобный поворот таит в себе риски и для самих организаторов протеста, так как способен оттолкнуть умеренно несогласных, которые, критикуя власть, не готовы отрекаться от своих религиозных убеждений и считают нападки на ислам оскорблением своих ценностей.

Более того, это даёт властям мощный идеологический инструмент для консолидации своего базиса.

В ответ на осквернение святынь по всей стране в воскресенье вечером стали стихийно возникать массовые контрдемонстрации сторонников Исламской Республики. Их участники скандировали «Аллаху Акбар!» и «Смерть врагам веры!», поднимая над головой Коран и наглядно демонстрируя, что значительная часть общества по-прежнему отождествляет себя с исламскими ценностями, которые лежат в основе государства.

Этот раскол — не только политический, но и ценностный — создаёт дополнительную линию напряжения внутри иранского социума.

Стратегия ответа Тегерана: балансирование на двух фронтах

Осознавая, что внутренний кризис превратился в театр полномасштабной гибридной войны, иранское руководство было вынуждено выработать чрезвычайно гибкую и сложную стратегию ответа, балансирующую между двумя фронтами. Главной задачей стало недопущение рокового слияния этих угроз в единый разрушительный поток.

На внешнем фронте ответ ознаменовался стратегическим сдвигом.

Совет национальной безопасности Ирана впервые в истории заявил о возможности превентивных военных действий против внешних противников. Это знаковое изменение в доктрине — переход от сугубо оборонительной и ответной позиции к демонстрации готовности к упреждающему удару.

Подобная риторика призвана выполнить сдерживающую функцию, повышая для Вашингтона и Тель-Авива потенциальную цену агрессии, и заставляет их учитывать непредсказуемую реакцию Тегерана.

На внутреннем фронте власти демонстрируют более избирательный и дифференцированный подход.

Иранское руководство стремится провести тонкую, но жёсткую границу между, как они это формулируют, «законными» социально-экономическими требованиями граждан, к которым официально выражают готовность прислушаться, и действиями «бунтовщиков», «поджигателей войны» и «агентов иностранных спецслужб».

Эта новая риторика была чётко озвучена 11 января президентом Масудом Пезешкианом, который дал понять, что протестовать можно и эти голоса будут услышаны, но с таким поведением — бунтами и созданием беспорядков — необходимо бороться всеми силами. Официальные СМИ стали всё чаще называть последних «террористами, подобными ИГИЛ*».

Таким образом, тактика направлена на раскол протестного поля и лишение внешних сил единой и удобной гуманитарной точки для атаки. Власти понимают, что грубое и тотальное подавление любого инакомыслия сыграет на руку тем, кто жаждет предлога для вмешательства, и потому избрали более рискованную, но потенциально более эффективную тактику управляемой декомпрессии, что, однако, подразумевает безжалостное уничтожение тех, кто попал в разряд «террористов».

Возможные сценарии: от «сирийской модели» до нового регионального баланса

Для реализации самого катастрофического для ИРИ сценария — полного коллапса государственности по образцу Ливии или Сирии 2011 года — необходим критический, необратимый раскол в силовых структурах, прежде всего в Корпусе стражей Исламской революции (КСИР) и армии.

На сегодняшний день, несмотря на всё напряжение, признаков такого раскола не наблюдается.

Нейтралитета регулярной армии, как в 1979 году, сегодня было бы недостаточно, поскольку у системы существует мощная, идеологически мотивированная и лояльная опора в лице многомиллионного КСИР и народного ополчения «Басидж».

Вероятно, осознавая эту институциональную прочность и возможный отказ США от военной акции, Израиль будет пытаться действовать самостоятельно и адаптировать к Ирану более изощрённую и долгосрочную модель, отработанную в Сирии в 2024–2025 гг.

Её суть заключается не в ставке на мгновенное общенациональное восстание, а в провоцировании и эскалации конфликтов между центральной властью и этническими или религиозными меньшинствами (курдами на северо-западе, арабами-ахвази на юго-западе и белуджами на юго-востоке с подключением азербайджанцев и луров).

Последующее втягивание страны в тлеющую локализованную гражданскую войну позволило бы легитимизировать более масштабное прямое внешнее вмешательство под предлогом защиты гражданского населения.

На первом этапе такой сценарий может предусматривать авиаудары и поддержку мятежников с воздуха, чтобы те смогли установить уверенный контроль над некоторыми приграничными территориями. Даже если общенациональная протестная активность пойдёт на спад, эти захваченные анклавы будут постоянной кровоточащей раной, демонстрирующей слабость центра, подстёгивающей новые волны недовольства, постоянно отвлекая ресурсы властей.

Подобная стратегия «истощения на периферии» направлена на постепенный подрыв мощи и авторитета государства и втягивание его в гражданскую войну.

Однако на этом пути сторонники силового сценария сталкиваются с принципиально новой региональной реальностью.

Как отмечает сирийско-американский аналитик Хассан И. Хассан, ни одна арабская страна сегодня не заинтересована в тотальном крахе и хаосе в Иране, наоборот, они опасаются подобного сценария.

Это резко контрастирует с эпохой, предшествовавшей 2023 году, и лишает потенциальную широкую интервенцию необходимой региональной поддержки и легитимации.

Страны Персидского залива (прежде всего Саудовская Аравия и ОАЭ) после восстановления дипломатических отношений с Тегераном видят в нём скорее сложного, но необходимого соседа, чей резкий распад грозит непредсказуемыми последствиями для их собственной безопасности — от всплеска трансграничного терроризма до неконтролируемой миграции и усиления влияния других внешних игроков.

Таким образом, Израиль в своей непримиримой позиции может оказаться в растущей изоляции.

***

Иранское руководство сегодня балансирует в тисках беспрецедентного по своей комплексности давления.

Ему необходимо сдержать социальный взрыв, не дав при этом очевидного и однозначного повода для иностранного вмешательства, и одновременно готовиться к отражению — а возможно, и к нанесению превентивного удара по внешним противникам, которых в Тегеране считают готовыми к атаке в любой момент.

Страна оказалась в уникальной исторической точке, где её внутренний социально-экономический кризис стал разменной монетой в глобальной геополитической игре.

Исход этого многомерного противостояния определит не только судьбу Исламской Республики, но и будущий баланс сил на всём Ближнем Востоке.

В современном мире линии разлома между внутренним отчаянием и внешней агрессией, между стихийным бунтом и расчётливой операцией по смене власти стёрты до неузнаваемости. Прочность его силовых институтов и изменённая, более прагматичная геополитическая конъюнктура региона пока что оставляют Тегерану крайне узкое, но всё же реальное пространство для манёвра.

Однако цена любой ошибки в этой игре, где на кону стоит само существование государства, стала поистине непомерной.

*Террористическая организация, запрещённая в РФ