«Ослеп, изменила жена, ревел в подушку»: путь реабилитации бойцов-инвалидов

В просторном и светлом коворкинге в самом центре Москвы с самого утра кипят необычные бизнес-процессы. Хотя внешне, конечно, они мало чем отличаются от любых других форматов офисных задач.

Хрупкая брюнетка, сидящая за длинным прямоугольным столом, уверенным командирским голосом направо и налево раздает обитателям этого места безжалостные приказы.

— Так, Дим, ты что должен был сделать? Не написал и не позвонил опять, да? — сердится она на одного из сотрудников. — Ну так займись этим уже, наконец. Отчёт жду через час.

Казалось бы, ну и что такого? Очередная суровая начальница шпыняет несчастных работяг почём зря и требует сегодня сделать то, что надо было сдать ещё вчера.

Так-то оно так, конечно. Но стоит поближе приглядеться к публике, которой и адресованы все эти оперативно-тактические требования.

Один парнишка, получив задачу, лихо выезжает из-за стола на инвалидной коляске и мчит до своего рабочего места, ловко обходя при этом острые углы всевозможных поверхностей. Совершив очередной манёвр, он, будто стыкуясь с док-станцией космического корабля, уверенно и надёжно заходит на посадку. Видно, что уже тысячу раз так делал.

Его коллега по коворкингу без коляски, зато с металлической тростью — ею, будто сапёрским щупом, он сканирует окружающее пространство.

— Тук-тук, бух-бух, — докладывает инструмент своему хозяину об особенностях комнатного ландшафта. Владелец трости моментально реагирует на звук и принимает понятное только ему одному решение о следующем шаге.

«Тук-тук, бух-бух», — ещё пара шагов позади. «Тук-тук, бух-бух» — и вот, наконец, на полосе препятствий замаячила финишная прямая.

— Н-А-П-И-С-А-Т-Ь — выделено, А-Л-Е-К-С-Е-Й — выделено, — металлическим голосом надиктовывает электронный помощник в ноутбуке модному бородатому парню в чёрных, чем-то даже похожих на байкерские, очках, инвалиду по зрению Дмитрию Сергееву.

Свою роковую травму Фома, такой позывной у него был в дни службы командиром взвода гвардейской 810-й бригады морской пехоты, получил летом 2023-го года на работинском направлении — одном из самых зубодробительных в Запорожской области.

— Группа наших «разведосов» ушла на задачу и не вернулась. Связь с ними прервалась почти сразу. После трёх дней ожидания командование решило отправить нас на поиски. Идти предстояло в гору, — докладывает комвзвода.

На вопрос, почему не подняли «птичку» для наблюдения, Фома отвечает, что тогда, два с половиной года назад, «мавики» были не расходником, как сейчас, а очень дорогой — а значит, и недоступной, игрушкой. По крайней мере у них во взводе точно ничего такого не было, поэтому пришлось ковылять до позиций на своих двоих и выяснять всё лично.

— Ну, мы затемно выдвинулись, своих быстро нашли — у них отвалились рации. Уже не помню, почему именно. И поначалу всё было нормально.

Группа Фомы стартовала в девять вечера. К моменту встречи с «потеряшками» была уже глубокая ночь, плавно переходящая в раннее летнее утро. Бойцам предстояло быстренько спуститься в низину незамеченными. Но что-то пошло не так.

— По дороге наткнулись на наших смежников. Они оперативно оттягивались, потому что по ним работали танчики. И едва мы разговорились, как и по нам тоже стали наваливать со всех стволов.

Как позже выяснится, наваливать по морпехам начали те самые немецкие танки «Леопард», чьи сожжённые тушки на фото и видео совсем скоро облетят весь мир. И станут символом провального контрнаступления ВСУ в ходе летне-осенней кампании 2023 года.

Правда, о победных реляциях ни Фома, ни его сильно подуставшие пацаны в тот момент ещё совсем ничего не знали. Сейчас у них стояла одна задача — выжить и вернуться.

— Короче, нас «срисовали» птички. А «Леопарды» нас как бы взяли плотным кольцом и били с трёх сторон. Сначала снаряды ложились рядом, но не слишком близко. Однако каждый последующий бил всё ближе и ближе — корректировка у противника, надо отдать должное, всегда работала хорошо. И вот такая ситуация: я стою возле парнишки одного, и какая-то необъяснимая сила заставляет меня сделать шаг вправо. Честно, не знаю, что это было и почему так себя повёл. Но когда я перешагивал, споткнулся и упал навзничь. А в этот момент рядом с нами разрывается 120-й. Товарищ, как мне сказали потом, погиб на месте.

Последнее, что запомнил Дмитрий, — ослепительная белая вспышка. А потом резкая чудовищная боль, идущая от макушки до пят по всему телу.

— Я машинально схватился за лицо и начал ощупывать нос, рот, уши. По первым ощущениям, как будто бы всего этого нет на месте. Там же непонятно сразу, что к чему — кровища с тебя льёт ручьём. А ты в этот момент думаешь, что от тебя целые куски отлетают. Но обошлось.

Руки и ноги остались целы, голова тоже на месте. Убедившись, что самое страшное позади, организм командира взвода морпехов с позывным Фома приказал сам себе отключиться на какое-то время.

— Смутно помню свою эвакуацию. Знаю, что сначала в Токмак отправили, потом в Крым. Причём очень быстро: если обстрел был примерно в два ночи, то в 15:00 этого же дня я уже лежал в госпитале Севастополя. Спустя ещё пару дней спецбортом меня и других «трёхсотых» направили в Москву.

Столичные эскулапы сначала не могли поверить в увиденное: осколок вошёл в висок Дмитрия, прошел за обоими глазными яблоками, перебил зрительные нервы и застрял в затылочной части с правой стороны.

— Мне врачи говорили, что этот случай — один на миллион. Если бы осколок пролетел на сантиметр дальше, он бы пробил черепушку насквозь, а я бы сейчас тут не сидел и не разговаривал.

Сверхъестественная удача сыграла злую шутку с морпехом — парень до последнего момента был искренне уверен, что зрение, потерянное в первые минуты боя, обязательно вернётся.

— Я такой на позитиве — да всё будет нормально, сейчас сделают операцию, восстановят глаза. И я назад к своим пацанам вернусь. XXI век ведь, медицина такая мощная, ну по-любому же всё будет хорошо, — вспоминает Сергеев без всякого драматизма, даже с лёгкой ухмылкой. — А потом главврач меня вызывает и говорит: «Извини, но никакого лечения нет, даже за все деньги мира». Было… Очень сложно это принять.

Осознание того, что темнота теперь навсегда, стало для Дмитрия тяжелейшим ударом. И, как будто этого мало, в самый сложный для него момент кое-кто из близких людей попросту отвернулся от новоиспечённого инвалида.

— С женой сначала вроде всё нормально было. Но потом, спустя месяц или два, прямо совсем плохо стало: какое-то раздражение по телефону, крики, унижения. Честно скажу, было ощущение, что о меня вытирают ноги. Ну а потом, поскольку наш родной городок маленький и все друг друга знают, выяснилось, что она мне изменяет. Естественно, супруга ни разу меня так и не навестила, хотя я очень просил её приехать и привезти нашего сына.

Масла в огонь подливало и то, что вся эта драма развернулась на фоне совершенно противоположной истории сослуживца Дмитрия — Кирилла.

— Он тоже ослеп, как и я. Перед крайней задачей должен был уехать в отпуск — у Кирюхи там намечалась свадьба. Так вот невеста его, Катя, когда узнала о ранении, всё бросила и сразу же к нему приехала. И такое отношение было тёплое-тёплое, нежное-нежное. Она ему всегда говорила: «Да ты ж мой герой».

Кирилл сделал своей старой-новой невесте ещё одно свадебное предложение, уже в статусе незрячего инвалида. Катя без раздумий согласилась. Сейчас у пары двое детей, все вместе они живут в купленном на боевые выплаты доме под Ярославлем: ­он нянчит ребятню, а она работает.

И хотя Дмитрий был искренне рад за судьбу товарища, в тот момент, по его признанию, ему самому хотелось выть и лезть на стену.

— Я плакал по ночам — вот так отворачивался к стенке в палате, брал подушку и рыдал прямо в неё, чтобы никого не разбудить, ведь со мной лежало ещё шесть человек. И вот я наревусь ночью, а днём сплю.

В этот момент жизнь покалеченного морпеха могла бы пойти по хорошо известной колее: отчаяние, распад семьи, социальная изоляция… Вряд ли тут нужно продолжать. Но Дмитрия Сергеева вовремя заприметила одна неравнодушная женщина, помогавшая в госпитале с утерянными документами.

Она оперативно связалась с фондом слепоглухих в Пучково.

— Ко мне приехала директор фонда, Лена Валерьевна, сама незрячая с 12 лет. И стала учить меня пользоваться голосовым помощником в телефоне. Показала, как можно жить без зрения, — Дмитрий делает несколько пассов руками из стороны в сторону, иллюстрируя свои первые шаги на этом поприще. — Недели две, наверное, я прям матерился на него. Потом привык. Тоже нервничал, себя перебарывал, потому что знал — мне это надо. Я доказывал всем — друзьям, родителям, что могу. Первое сообщение отправил маме. Она перезвонила и спросила: «Это ты написал?» А потом заплакала.

Второй крупной победой стал самостоятельный поход в уборную.

— Ночью встал, думаю, зачем буду кого-то будить? Пойду сам. Знал, что нужно пройти четыре палаты, а пятая дверь — уже туалет. Когда дошёл, у меня от радости прям руки затряслись. А вот обратно уже как-то на нервах передвигался. Но главное, не пришлось никого беспокоить. Я очень гордился собой.

Но настоящий перелом в сознании, когда стало понятно, что жизнь не заканчивается, а всё только впереди, наступил чуточку позже. В госпиталь привезли двух новых ребят, и именно Сергеев стал для них проводником в новую, пока ещё тёмную и пугающую, реальность.

— Учил их с тростью ходить, до туалета добираться, телефоном пользоваться — я-то уже тогда всему этому научился, даже интернет заново освоил. Мы с ними гуляли очень весёлой компанией — я, колясочник и ампутант. У них глаза, у меня руки и ноги. Так и ходили, — с лёгкой улыбкой вспоминает морпех тот странный и спасительный альянс.

Формат поддержки «равный — равному» и лёг в основу работы социального предприятия «Эверленд» (Everland), в офисе которого сейчас трудится Дмитрий Сергеев. Это не благотворительный фонд в классическом понимании. А, по сути, социальный бизнес-хаб, где люди с инвалидностью выполняют реальные заказы для крупных компаний — от дизайна и веб-разработки до монтажа видео и консалтинга. За девять лет через проект прошли более 400 человек.

— Зачастую мы как общество сваливаемся в коммуникационные крайности, — объясняет сооснователь организации, та самая энергичная брюнетка, что раздаёт направо и налево задания своим подчинённым, Елена Мартынова. — С одной стороны — восторг и сюсюканье, с другой — слёзы и жалость. Короче, ожидания сторон надорваны. Как это так — я инвалиду что-то скажу? Ему же будет неприятно, ему и так тяжело. Но позвольте, если уж мы делаем дело, я могу требовать от коллеги выполнения обязанностей качественно. Иначе мы всегда будем получать исключительно инвалидский продукт.

Первоочередная задача, рассказывает Мартынова, сделать так, чтобы человек действительно встроился и стал полностью независимым — мог самостоятельно жить, зарабатывать и строить дальнейшие планы.

— У нас два месяца ушло на то, чтобы заставить Диму нормально работать. Не потому что он не мог — незрячие люди умеют управлять компьютерами. Но Дима сопротивлялся, говорил, что у него болят глаза, уши, нос, хвост, мозг, погода не та и вообще — отстаньте от меня. Он же просто откровенно ленился. Правильно я говорю?

В этот момент сооснователь «Эверленда» бросает язвительный взгляд в сторону товарища морпеха. Бывший командир взвода как будто бы кожей почувствовал, что лучше не спорить.

— Ну да, мне было неохота, если честно, — быстренько во всём сознался Сергеев.

Правда, история Дмитрия, несмотря на все пережитые им трудности, считается в портфолио «Эверленда» чуть ли не волшебным исключением на фоне общей статистики.

Ну посудите сами: парень смог самостоятельно перебраться в Москву из Пермского края, где у него был мелкий бизнес по аренде машин и половина доли в управлении кафешкой. После получения инвалидности предпринимательскую деятельность, правда, пришлось свернуть. Но товарищ комвзвода не растерялся и рванул в столицу России. Здесь он оперативно нашёл жильё, сменил несколько видов работы — от гида в музее для слепых до массажиста-остеопата. А потом и вовсе сделал ход конём — познакомился со своей нынешней женой.

— Она служит сестрой милосердия. И в тот период помогала мне с оформлением документов. Или куда-то съездить. Так и сблизились. А потом мне подарили два билета на концерт. И там я ей сделал предложение, — стеснительно теребя густую бороду, улыбается во весь рот морпех.

Казалось бы, безусловный хеппи-энд и пример для подражания. Вроде всё так. Только, по словам Елены Мартыновой, история Сергеева вообще не отражает реальной статистики по инвалидам — участникам СВО.

— То, что у нас так получилось с Димой, скорее исключение из правил. А типичный реабилитационный кейс, с которыми мы регулярно сталкиваемся, это когда человек получает тяжёлое ранение и хранится в госпитале месяцами или даже годами, — рассказывает Елена. — Естественно, в такой ситуации любые социальные контакты, в том числе и самыми близкими людьми, почти гарантированно рассыпаются. И человек в одиночестве остаётся со своими проблемами.

За одной успешной интеграцией, говорит Мартынова, стоят десятки трагических тупиков. И приводит в пример «ещё вполне себе хорошую ситуацию» с 50-летним военным из Донецка Алексеем, у которого серьёзная травма шеи.

— Он три года лежит на паллиативной койке здесь, в Москве. У него есть потенциал к реабилитации. Мы даже договорились с классным реабилитационным центром в Калининграде, который готов взять его бесплатно. Но мы уже четыре месяца не можем добиться, чтобы его туда отправили. Да и сам он не увольняется, потому что боится: а куда ему деваться? Семья распалась, мать пожилая. Он держится за эту койку, потому что там его хоть кормят и переодевают.

А «ещё вполне себе» эта ситуация лишь потому, что Алексей, пускай и со скрипом, но хотя бы готов идти на контакт. Большинство инвалидов, особенно тяжёлых, как правило, уже давно поставили на себе крест — ничего не хотят и просто доживают столько, сколько им Господь отвёл, объясняют в «Эверленде».

— Вот опять же, у Димы, в общем-то, всё пошло хорошо на самой ранней стадии, когда он ещё лежал в госпитале. Ему крупно повезло — он морально выкарабкался, причём сам. А это случается ой как нечасто. Фактически человека надо брать на поруки, пока он ещё даже не успел осознать, что стал калекой.

Но тут вылезают бюрократические подводные камни. Госпитали Минобороны — это закрытые учреждения. По сути, те же воинские части, куда доступ с улицы, по понятным причинам, закрыт. Но именно там, на первом этапе, сразу после поступления, говорит Мартынова, и вытачивается стержень будущей успешной реабилитации.

— Система на текущем этапе просто не дает возможности встроиться и помочь с пылу с жару, пока это ещё не поздно, — констатирует руководитель «Эверленда». — Мы, к сожалению, не можем как получить информацию о пациенте, так и не можем вести комплексную разъяснительную работу. Такую, чтобы у человека в голове сразу был поэтапный маршрут, куда обращаться и что делать.

В целом, говорит Мартынова, в стране сейчас сложилась парадигма, при которой людям с инвалидностью предлагают всё, кроме самого главного — работы, зарплаты и реальной интеграции в общество.

— Пирамида Маслоу для людей с инвалидностью как будто перевёрнута с ног на голову. Им обильно предлагают кучу разных хобби: музеи, концерты, спорт. Конечно, это всё здорово, но как факультативное мероприятие, а не первостепенный базис. Сами же, таким образом, пестуют в людях их инвалидный статус. И когда ко мне приходит паралимпийский чемпион, мастер спорта с пятью образованиями, он банально не может ответить на вопрос: «Кто вы по профессии и что умеете делать?» Потому что от него постоянно «откупались» такими вот активностями — в данном случае, спортивными.

При этом, подчёркивает Мартынова, комплексное решение проблемы вовсе не требует гигантских затрат.

— Это всё чинится очень легко. Если с самого начала показывать ребятам, как выстроить свой трек, помочь небольшими настройками выйти из минуса в ноль и начать осознавать себя как человека — это вообще не стоит каких-то супербольших денег. У нас в «Эверленде» есть и готовый план, и ресурсы для его реализации. Единственное, что надо сделать, — развернуть саму систему. Но она пока никуда разворачиваться не хочет.

А пока система даже и не думает шелохнуться, сотрудникам «Эверленда» приходится заниматься всем в ручном режиме и точечно закрывать возникающие запросы.

Бывший комвзвода, например, плотно сконцентрировался на психологической и административной поддержке ветеранов СВО.

— Тут главное, как сказала Лена, не терять время. Я по себе помню, что это такое, когда ты ничего не понимаешь первые два-три месяца. Просто выть хочется. Здесь важно не дать человеку погрузиться в иждивенчество и состояние выученной беспомощности. А со всем остальным справиться не так трудно.