Ида Линде. Завещание девочки-машины. Футбол, молоко, поэзия, Швеция

Представим себе магазин современной удобной шведской поэзии. Мог бы называться «Идея». Без излишеств. Это стул. На нём сидят. Если вы считаете это поэзией, то это становится поэзией. Даже если это пень. Пусть кто-то удивляется, что табурет кухонный не работает как кресло-качалка. Ну и так далее… Вообще в моих попытках заниматься критическим ремеслом мне всё чаще приходиться спотыкаться о навязчивую собственную мысль, что личность писателя (пусть и вкупе с текстами) мне куда как интересней, чем сами тексты, которые почти всегда, после некоторого опыта чтения, могут быть восприняты как «вторичные» или хотя бы «принадлежащие традиции». Мне куда как интересней частная траектория поэтического движения, чем попытка говорить отвлечённо. В данном случае автор (-ша, — эсса) почти неизвестен в России. И вряд ли сильно будет. На родине она получила премии, написала романы и пьесы, преподаёт писательское мастерство. Говорят, что футболистка, и даже пострадала во время спорта и носила в себе немного железа, вроде аппарата Илизарова, что и послужило одной из отправных точек текста…

Книжка «Завещание девочки-машины» презентовалась в рамках «феминистического» события. Гендер живей всех живых, средства массовой информации то и дело говорят нам то о домогательствах, то об акциях активистов (не важно, с какой стороны, да, честно говоря, и по какому поводу)…Избы горят, коней нужно останавливать. Я бы с радостью погрузился в мир феминистической критики. Анализ языка, в духе того, что Бог должен быть женского рода, а history, стало быть, должно быть, herstory. Конечно, я чуть-чуть утрирую. Но не очень. Думаю, что займусь и этим. Поскольку совсем чужд. Разумеется, текст можно воспринимать по-разному. Как и сам литературный процесс, где множество интересантов: переводчица, которая получает грант (на продвижение культуры), издатель со своими интересами и «литературной пирамидой», восторженные и не очень читатели… Впрочем, пора поговорить о самом тексте. Перед нами поэма. Для привыкших к строгим формам пусть будет «поэма в прозе», верлибр, версе (есть и такое редкое слово), мало ли переходных форм в наши дни. Да даже и проза. С гениальными фрагментами поэзии иногда. Достаточно большой текст, удивительный по своей ритмике и стилистике. С условным сюжетом и распадающейся на детальки рассказчицей. Хотя подобное письмо нам знакомо уже со времён поэм Элиота, например. Что интересно, в книжке есть и формальный момент, игра с анаграммами. В духе французской формальной литературы. Причём игра входит в сюжет, как почти образ смерти, когда рассказчице не хватает дыхания жизни, чтобы произнести весь список получившихся слов. Это редчайшее оправданное использование формального приёма. Впрочем, почти припевом и так сквозь весь текст звучит:

Это я, Девочка-Машина.

Все умрут, но я умру первой.

А дальше идёт своего рода «дневник душевных состояний» и «наблюдений за жизнью», благо в данном случае перед нами ворох мотивов и ассоциаций. Назовём некоторые. Здесь и о «роли женщины» с её менструациями, трусиками, абортами и скребками, насилием, «мужским миром» и «мужским языком». Внутри текста есть и разговоры с отцом (и братом) — то есть миром мужчин:

Я сказала отцу:

за жизнь не пересмотришь

все чемпионаты мира,

как ни старайся.

Девяносто минут в финале плюс дополнительное время —

это лишь ожиданье смерти

Здесь можно было бы вспомнить, например, Сильвию Плат. Однако перед нами текст предельно прозаичный в данном случае, местами кинематографичный. Например.

Я читала, что, когда ты тонешь,

за миг до смерти тело

становится тёплым и податливым.

В газете эту стадию назвали слиянием со смертью.

Я не хочу тонуть.

Хочу кошмарной смерти.

Герр Андерссон считает странным

такое отношенье к смерти,

так было и в школе плаванья для взрослых,

где мы с ним повстречались.

Нежно-красные ягодицы в синих плавках,

взятых напрокат.

Такой своего рода показ слайдов, перемежающийся философскими отступлениями. При этом текст не лишён иронии, даже местами цинизма. Важные для порядочного шведа вещи. Мой знакомый, кембриджский аристократ, который подолгу жил в разных странах Европы, на мои восхищённые реплики о Швеции, где я бывал, в том числе как приглашённый писатель, мне ответил:

«Жить в Швеции — это всё равно что жить в банке…»

Он имел в виду не банку с пауками, а скорее банк с его обязательностью, бюрократией, предсказуемостью, тоской благополучия, механистичностью, где если пауки и есть, то всегда в галстуках и вежливые. Что является каноном банка шведской поэзии: «толерантность», «меньшинства» (в том числе этнические), «гранты», «продвижения», «формат». Эта книга даёт представление об «актуальном».

Как замечает переводчица, чей культурологический комментарий на презентации книги в «Порядке слов» доступен в сети, в шведском «человек» и «машина» — слова, которые можно составить из одних и тех же букв. В России с этим сложней. Тут всё-таки и сами машины не у каждого. Коров даже нет. Хотя вообще метафора машины очень характерна для прошлого века. Машина семьи, машина государства, машина желаний, машина-как-метафора-чего-угодно… Да и текст вы сейчас читаете в интернете, который тоже мир машин. Конечно, это книга о женщине и смерти (стоило, наверное, написать слова с больших букв). Смерть — как одна из сквозных тем. Мир — как машина смерти, жизнь как то, что ведёт к смерти, оставляя в лучшем случае культуру и детей. Да и то не всегда… Финал текста довольно общее место, но от того не теряет изящества.

Я Машина.

И Бог своими огромными сияющими от масла пальцами

разбирает меня на части. Деталь за деталью.

Промывает каждый винтик и гайку.

Выкладывает всё на белую простыню.

Интересно, что примерно также (но в более строгих формах) написал полвека назад другой шведский поэт. Который добровольно ушёл из жизни. И мог бы понять пассажи про смерть-воду. Ялмар Гуллберг.

А когда земное наше тело

Перестанет сковывать движенья,

В раздевалке, у зеркал высоких,

Примет нашу верхнюю одежду

Тихий, молчаливый гардеробщик.

По ячейкам лягут аккуратно

Уши, нос, язык, глаза и кожа,

А душа засмотрится на звезды.

Купола лазоревой ротонды,

Где нас наконец-то встретит Бог.

Столкновение с поэзией — дело всегда трагическое. Хотя будем надеяться, что, как в магазине мебели, есть хоть какой-то выбор. Оптимистических трагедий. Ситцевых обоев. Чудесных сервизов. Ну, короче говоря, здесь должна была бы быть пафосная финальная фраза. Но не надо фраз. Давайте читать шведскую современную поэзию, даже если нам суждено будет её ненавидеть за ненадобностью в хозяйстве. Женский футбол, женская поэзия, женская гениальность.