***

Зигмунт Бауман. Свобода. М: Новое издательство, 2021
Зигмунт Бауман. Свобода. М: Новое издательство, 2021

Зигмунт Бауман. Свобода. М: Новое издательство, 2021

По известному определению, свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого. Однако исторически свобода одних требовала угнетения других: античные философы оставляли необходимый труд рабам, аристократы — крестьянам, капиталисты — рабочим. Нам кажется, будто свобода является естественным и универсальным качеством, присущим человеку. Но всегда остаётся разрыв между теоретической способностью сделать (роковой) выбор и реальным наличием ресурсов, в том числе властных (безнаказанность). Сегодня человек может не продавать свой труд — но лишь тот небольшой промежуток времени, пока не умрёт от голода. Так достигло ли человечество какого-нибудь качественного освобождения? Составляет ли свобода самостоятельную ценность и цель или разговоры о ней отвлекают нас от реальных проблем?

Над этими вопросами размышляет британский социолог Зигмунт Бауман в книге «Свобода». Автор утверждает, что данное понятие отражает не какое-то естественное состояние, а множество социальных фактов, имеющих смысл только в контексте конкретных обществ. Свобода возникает из существования угнетения, власти. Она — исключение, изъятие из правила, привилегия, следствие слабости одних и силы других. Например, Великая хартия вольностей ввела категорию «свободного населения» — английской знати, ограничившей произвол ослабевшего короля и в некоторых аспектах вышедшей из-под его контроля.

Анализируя таких разнородных мыслителей, как Иеремия Бентам (паноптикум), Блаженного Августина (критика пелагианства) и Макса Вебера (бюрократическое государство), Бауман замечает, что все они исходили из неспособности большинства самостоятельно выбирать благо. Вместо того чтобы обращаться к преобразующей силе культуры или идеологии, выход обнаруживался в создании общественной системы, порядка, в котором истинной свободой обладают только высшие управленцы. Остальные же заключаются в тесные рамки заранее спроектированных «выборов», регулярных и предсказуемых действий, с насильственным подавлением самых непокорных. В докапиталистической религиозной традиции «избранными» были высокодуховные индивиды, достигшие слияния с божеством (либо непогрешимые иерархи Церкви); Бентам отводит место верховного надзирателя капиталисту, движимому интересом эффективного извлечения прибыли; Вебер пишет о научной, интеллектуальной и политической аристократии. Так Великий инквизитор Достоевского вешает тяжёлую ношу свободы и ответственности на узкую элиту, в то время как остальным отводится «детское счастье». Впрочем, в пределе реально свободен только интеллектуал-архитектор; потому «Железная пята» у Джека Лондона давит не только рабочих, но и большинство капиталистов, также скованных установленными не ими правилами.

Эжен Делакруа. Шильонский Узник. 1834
Эжен Делакруа. Шильонский Узник. 1834

Но откуда же возникла идея универсальной свободы индивида? Бауман считает, что дело не в исчезновении или даже ослаблении социальной зависимости людей, а в замене централизованных авторитетов множеством частичных и противоречивых. Асимметрия информации, составлявшая важную часть упомянутых выше схем (надзиратель знает всё, но сам остаётся скрыт от глаз заключённых), лишь увеличилась: например, удлинились цепочки между приказом и исполнением, так что пострадавший человек уже не понимает, кого именно винить в несправедливости.

Хотя индивид не стал абсолютно свободен, у него появилась возможность проводить «арбитраж» (выбирать, какому авторитету следовать и в какие группы вступать). При этом возросло бремя ответственности за «выбор», а потому и желание определённости. Необходимость ориентироваться в противоречивых требованиях повысила роль самоконтроля (по мнению Баумана, овнутрённого принуждения). Неопределённость питала веру в науку, экспертов, оценку психотерапевта, рекламу, «сильных» лидеров или секты. Очевидно, что капитализм сохранил качественное разделение человечества: стремление предпринимателя к свободе реализуется за счёт эксплуатации, превращения других людей в инструменты, вещи и цифры. Поскольку конкуренция отделяет немногих «выигравших» от многих «проигравших», постепенно ведя к монополизации и повышению порогов вхождения, освободившихся должно становиться всё меньше и меньше.

Экономисты и социологи, сравнивающие современный капитализм с неофеодализмом, подчёркивают, что путь к власти и богатству давно уже лежит не через усердный труд и смекалку, а через включение в элитные группы: выбор правильного места обучения, приобретение характерных манер, конкретные знакомства и т.п. Низы, которым оказывается недоступной даже отдушина потребления, всё так же нуждаются в контроле и подавлении. Бауман подчёркивает здесь двусмысленность государственных пособий: их получатели часто подвергаются унизительному контролю, представляются неразумными и порочными, при том что полученных денег обычно не хватает для реального изменения жизни.

Впрочем, переходя к последним тенденциям, автор крайне однобоко рассматривает феномен потребления и массовых медиа (что характерно скорее для западных околофилософских кругов в 1970-е, чем для социологов). Хотя свобода в книге анализируется с позиций частичности, относительности и неравенства, Бауман с лёгкостью постулирует, что «раньше» в центре общества был труд (когда и для кого?). Борьба рабочих якобы изначально велась за управление фабрикой или государством (что стало бы новостью для Ленина, в 1902 году критиковавшего стихийный экономизм), но затем почему-то сместилась на распределение прибавочного продукта (за что уже Маркс критиковал Прудона) и, наконец, пришла к индивидуальной свободе вне производственного процесса.

Александр Дейнека. Колхозница на велосипеде. 1935
Александр Дейнека. Колхозница на велосипеде. 1935

Как подробно показывает историк Франк Трентманн (и со стороны культуры — Светлана Бойм), подобная снобистская позиция характерна для западных интеллектуалов. Странно, но Бауман сам её критикует, приписывая, правда, своим коллегам: достойное потребление нормально для интеллигенции, но слабовольный народ, призванный самозабвенно работать и насыщаться духовными проповедями, оно развращает. На деле активными деятелями рабочего движения были не лишённые всего бессребреники, а обладавшие каким-никаким статусом, достатком и уверенностью в своих силах квалифицированные работники (Бауман в одном месте удивляется, почему у попадающих в нищету не растёт самоорганизация, списывая это на падение нравов!). Бедные пролетарии по всему миру стремились первым делом приобрести красивую одежду, выделить средства на минимальные развлечения и статусные вещи (как отмечал Банерджи, ту же роль играет чай или телевизор в нищих деревнях Индии). Западные рабочие посёлки XVIII века, как и тотальные инициативы Форда по надзору за семьями и домашним бытом, сотрясались восстаниями, начинавшимися с как бы мелочных поводов — вроде отказа изменить меню в столовой.

Проще говоря, во-первых, последовательность событий у Баумана идеализированно-анахронична (отражает миф о моральном разложении рабочего движения); во-вторых, потребление воспринимается не как основа для самоутверждения, усиления, самоорганизации и т.п., а как вредная мишура, то есть предельно однобоко. Автор приходит к выводу, что общество потребления снимает все родовые противоречия свободы: поскольку люди теперь гонятся за «символами», отличающими их от других (мнимой «индивидуальностью»), то рынок позволяет им безгранично достигать этой цели, при этом одобряя её, лишая рисков и т.п. Медиа же дистанцируют граждан от реального неравенства и угнетения, поскольку подменяют действительность сконструированной иллюзией. В общем, человечество получило свободу — но в усовершенствованном «паноптикуме», иллюзорном и направляемом капиталом.

Да, остаются люди, не имеющие доступа к подобному освобождающему потреблению, — но их «меньшинство»! Собственно, Бауман оговаривается, что строго логической необходимости в этой категории нет; просто капитализм на практике несовершенен. Впрочем, чуть позже он усомнится в возможности устранения деления мира на страны «центра» и «периферию», то есть в возможности охватить обществом потребления всех вообще. Остаётся загадкой, чем вообще недоволен автор? Труд отошёл на второй план, люди заняты потреблением и игрой с символами, нищета немногочисленна и не является необходимой (и с ней как-то всё-таки даже борются). Эта ситуация даже для культуры кажется гораздо более удобной, чем общество малограмотных поглощённых трудом на фабрике рабочих.

Николай Богданов-Бельский. Новые хозяева. 1913
Николай Богданов-Бельский. Новые хозяева. 1913

Бауман упоминает рост неравенства даже в среде относительно благополучных слоёв; но считает, что зависть к вышестоящему выльется лишь в усиление частной гонки и желание полностью отбросить общественные проблемы и расходы, как отвлекающие от неё. Но тот же аргумент можно применить к любой эпохе: крестьяне хотели стать помещиками, рабочие — капиталистами или надзирателями… Автор отбрасывает всякое внутреннее напряжение «потребительства», хотя и пишет постоянно про «распределённость» и «противоречивость».

Стоит вспомнить Маркса, также размышлявшего над содержанием свободы. Человек посредством своего труда изменяет (конструирует) окружающий мир и самого себя. Содержание создаётся, накапливается в культуре, институтах, языке — а главное, в материальном богатстве (Ильенков скажет, что ребёнок становится человеком благодаря ложке, в которой закреплён выработанный когда-то способ есть, отличающийся от способа животного). Тонкая грань разделяет неотчуждённый труд как творчество, плоды которого достаются работнику, и отчуждённую работу, смысл которой в самом процессе производства (в отрыве от потребления). Бауман эту линию совсем не чувствует. Да, свобода обретает смысл в контексте общественных отношений, инструментов и ресурсов, созданных человеком. Это не значит, что она — фикция. Свобода создаётся, как и несвобода; она может расширяться вместе со всем полем культуры. Маркс верил, что при коммунизме господство над людьми уступит место господству над вещами. Конечно, в отличие от первобытного коммунизма, сложное общество требует сложной организации, поднимающей вопросы власти и свободы (но и делающей их вообще возможными).

К сожалению, Бауман, прослеживая это развитие, в какой-то момент срывается в снобистские сетования и преувеличение отлаженности капиталистических систем, заводящие автора в тупик. К счастью (?), его опасения не подтвердились: обещания стабильного благосостояния оказались нарушены, работа лишь увеличилась и ужесточилась, профессиональные идентичности не растворились в пустых знаках индивидуального отличия. Критический посыл первой части книги всё это допускал. Он пережил упаднические настроения второй части и до сих пор представляет интерес.

Читайте ранее в этом сюжете: Распадающийся Запад в поисках целостности и взаимопонимания

Читайте развитие сюжета: Как цензоры помогли сформировать классическую культуру