Пьер Бурдье. Социальное пространство: поля и практики. – М.: Алетейя, 2014
Пьер Бурдье. Социальное пространство: поля и практики. – М.: Алетейя, 2014

Пьер Бурдье. Социальное пространство: поля и практики. М.: Алетейя, 2014

Прогресс науки, техники и организации подействовал на нас парадоксально: вместо веры в свои силы он вызвал в людях почти религиозный фатализм и апатию. Теперь кажется смешным, что в начале ХХ века кто-то ожидал от роста транснациональных корпораций или бюрократических госаппаратов рациональной перестройки жизни, мира во всём мире и более справедливого распределения благ. К середине столетия Брехт в пьесе «Жизнь Галилея» показывает, как научные открытия, способные освободить человечество, присваиваются власть имущими и превращаются в средства угнетения. Средства столь сильные, что к концу ХХ века философы уже говорили о победе над историей и прекращении развития.

Для России сказанное особенно актуально: в кратчайшие сроки элиты «переделали» нашу страну в капиталистическую, взорвав и материальные основы общества (профессии, имевшие стабильный доход и почёт, стали нищенскими и полумаргинальными), и его идеалы, и его мораль. Даже те, кто занимал чёткую позицию и проявлял активность в Перестройку, сегодня может думать, что его «обманули» высшие силы.

Отныне кажется, что «коммерция» и интересы власть имущих пролезают во все сферы жизни (медицину, искусство, образование…) и «портят» их. Человек в белом халате, по инерции ещё внушавший доверие 10 лет назад, сегодня вызывает подозрение — не пользуется ли он знаниями ради собственной выгоды, не говорит ли через него бюрократия или корпорация?

За фатализмом «влияния свыше» часто забывают о том, что всякое влияние рождает противодействие: не только уход в «архаику» (от врачей — к гадалкам или самолечению), но и критический подход (медицинские издания уже призывают докторов смириться с тем, что на приём приходят «подготовленные» больные, что-то где-то прочитавшие и способные сопоставить несколько профессиональных мнений).

Каждая сфера жизни становится зоной борьбы интересов разных групп. Вместо того, чтобы слепо верить в «объективные законы» или во всемогущество одной группы господ (по сути, теорию заговора), каждому человеку необходимо осознать ход противостояний в тех сферах, с которыми он сталкивается. Хотя знание само по себе не решает проблем, оно — первый шаг от апатии и бессилия к возвращению контроля над своей судьбой.

Кристиано Банти, Галилей перед Инквизицией. 1857
Кристиано Банти, Галилей перед Инквизицией. 1857

Как конкретные сферы, от закона и до театра, изменяются под действием переплетающихся интересов разных групп внутри и вне её, — исследует французский социолог Пьер Бурдье в сборнике «Социальное пространство: поля и практики». Автор старательно (но не всегда успешно) избегает упрощённого подхода к проблеме: например, сведения искусства к материальной или властной заинтересованности художника, к прямому «заказу», или же к свободной игре индивида.

Подобно марксистам, Бурдье исходит из того, что экономическое развитие порождает новые формы общественного устройства, всё более сложные и разнообразные. Определённый уровень экономики позволяет оформиться самостоятельным социальным «полям» (сферам), вроде религии, науки и искусства. С одной стороны, эти поля не являются полностью независимыми, оторванными от общества и экономического базиса; с другой — они обладают собственной логикой, самостоятельным смыслом и значением, для входящих в них людей они самоценны.

Подобно тому, как в обществе в целом идёт борьба классов за власть и ресурсы («капиталы»), — аналогичные противостояния разворачиваются и в рамках конкретного «поля» (например, между «традиционным» искусством и непризнанным авангардом). Так, цель художественного направления — борьба за «символический капитал» внутри поля искусства; художник при этом может не стремиться к богатству или господству своего класса. Наоборот, специфика поля может требовать от него публичного отрицания «материальной заинтересованности».

По словам Бурдье, позиции людей и групп, борющихся за «капиталы» в своих социальных полях, из-за взаимозависимости этих полей оказываются «гомологичны» (схожи): господа из сферы искусства, обладающие наибольшим «символическим капиталом», получают через него и деньги, и связи; и наоборот, художникам и направлениям, нравящимся высшим классам, легче выиграть борьбу за «символический капитал». Оттеснённые на обочину авангардисты своим протестом привлекают внимание таких же притесняемых интеллектуалов из иных сфер. Между «гомологичными» группами устанавливаются связи: денежные, идеологические, даже территориальные (как показывает Бурдье на примере театров и издательств в Париже).

Конкретный человек действует в поле в соответствии с «габитусом» — основанным на практике (не обязательно выраженным в словах) пониманием ситуации как целого, наделённого смыслом. Здесь автор стоит на основаниях, схожих с английским социологом Энтони Гидденсом, говорящим о «практическом» разуме и сознательном (но не «расчётливом») выборе на основе опыта рутинной деятельности. Но если Гидденс подходит к проблеме как бы «снизу», со стороны индивида, то Бурдье больше интересует групповое взаимодействие.

Читайте также: Как повседневная жизнь разрушает государства и общества

Либорио Проспери. Лобби Палаты Общин. 1886
Либорио Проспери. Лобби Палаты Общин. 1886

Гидденс замечает, что социальные структуры оказываются для деятельности человека не столько «ограничителями» (в рамках которых индивид может поступать как угодно), сколько направляющими (как бы «шаблонами»), позволяющими ему не «проиграть». К похожей мысли приходит Бурдье: данное поле включает ряд оформленных позиций (связанных с позициями на других полях), и человеку приходится выбирать между ними (на что оказывает влияние его «происхождение» — класс и пр.). С этой идеей связана, например, критика автором соцопросов: нужно учитывать, что люди имеют чёткое мнение только в пределах своих полей. Правда, Бурдье, в отличие от Гидденса, склонен искусственно разбивать единый практический опыт человека (как будто художник или учёный выпадает из разделения на классы и т. п.) — и не показывает, как множество «ролей» интегрируются в личность, о чём — ниже.

Отсюда следует важный вывод, касающийся возможности революции, и вообще, принципиального изменения в полях. Лидеры и группы распределяются по существующим и нарождающимся внутри поля позициям, заинтересованным в сохранении поля как такового и подчиняющимся общим правилам. Побеждая, авангард становится «традиционным» направлением и порождает оппозицию в виде нового авангарда — однако поле от этого не меняется. Художник может написать картину, иронизирующую над «коммерциализацией» поля, но эта картина сама станет актом искусства, включённым в поле (и продаваемым на аукционе коллекционеру-буржуа). Бурдье подходит к выводу, что реальную революцию в поле можно произвести только извне данного поля. Например, ведя войну с миром искусства не средствами искусства.

Кроме того, если данное состояние поля порождается определённым уровнем развития экономики и общественной системой — то изменение состояния поля невозможно без изменений в экономике и обществе в целом. Правда, остаётся неясным, насколько эти сферы взаимозависимы: Бурдье говорит, что поле литературы относится к полю власти «как микрокосм к макрокосму». Но требуется ли, например, изменение в поле искусства для революции в поле экономики?

Можно предположить, что автор подводит к мысли о необходимости определённой «координации» усилий «гомологичных» протестных групп в разных полях: перестройка одного элемента системы тянет за собой изменение системы в целом, что становится общим интересом тех, кто осознал взаимосвязь полей. Косвенно это подтверждается описанием у Бурдье роли учёного-социолога для политики:

«…Свести исследователя к роли простого активиста, не имеющего других целей и средств, чем обычный политик, значит отказать ему в его специфике как ученого, способного предоставить незаменимое оружие науки для достижения преследуемых целей»
Пьер Бурдье

Т. е. учёный должен оставаться вне политического поля, чтобы помочь активистам выйти за рамки, за правила этого поля, и основательно его изменить. Схема кажется абстрактной и сомнительной: можно ли понять сферу, оставаясь отрешённым наблюдателем? Не является ли сама позиция отрешённого наблюдателя обманчивой (даже в понятиях гомологии учёный всё же тяготеет к определённому полюсу и классу)?

Джозеф Райт. Философ, объясняющий модель Солнечной системы. 1766
Джозеф Райт. Философ, объясняющий модель Солнечной системы. 1766

Далее, в своём выступлении по поводу перестройки поля социологической науки Бурдье связывает все проблемы сообщества с вмешательством национальных институтов и надеется на «интернационализм» неких протестных групп учёных. Не ясно, как это вписывается в постулируемое взаимодействие полей, и где должны размещаться эти учёные-«интернационалисты», чтобы не испытывать влияния наций — при том, что автор сразу отмечает зловредность «империализма» (транс‑ и интернациональных корпораций?).

В свете этого интересно, что «гомологии» между позициями в полях юриспруденции, искусства, религии с классами сводятся к борьбе «буржуа» (собственников) с «интеллигенцией» (средний управленческий состав и выше, «господствующие-подчинённые» группы). Значит ли это, что для Бурдье возможна лишь «революция менеджеров», столкновение частей господствующего класса в рамках капиталистической системы, не затрагивающая широких масс наёмных работников? Но история подсказывает, что выйти за рамки «социального поля» можно только через негосподствующие слои, менее заинтересованные в сохранении иерархии и правил «поля». Более того, примеры удачного протеста — это обращения «интеллектуалов» именно к угнетённым, а не к другим таким же интеллектуалам.

Подход Бурдье хорош тем, что он позволяет учесть особые интересы участников разных сфер жизни, не сводя их к «отражению» экономики. Однако те косвенные связи полей с экономикой, что выстраивает автор, страдают странной формой детерминизма — или, вернее, ограниченности, связанной с «гомологией». Увязывание, условно, художников-авангардистов со средним управляющим звеном — ситуация более частная и случайная, чем представляется у Бурдье. К тому же, не понятно, кто вообще остаётся в поле классов («социального»), если все художники, учёные и пр. специалисты разнесены по неким квази-независимым «полям»?

«Гомологию» можно принять как «провинциальность» и снобизм интеллигентского сознания, или как трагичный этап отрыва интеллигенции от народа. В общем, как ограничение, требующее преодоления (и преодолевавшееся!) — на основе более широкого интереса изменения системы. Разделение полей в принципе искусственно — они объединены в живом человеке; выделение учёного из политической и классовой борьбы на основании его профессии наивно и некорректно.

Связи протеста в «полях», социального и экономического процесса — на практике более живые и широкие, чем следует из книги; независимость (и подразумеваемое незнание друг о друге) сфер жизни преувеличивается автором. В итоге, Бурдье ни в теории, ни на практике не может связать выделяемые им группы так, чтобы они посягнули на изменение системы — ему просто не хватает «пересечений» (или их единства в какой-то иной плоскости).

В общем, взгляд автора на сферы жизни как на поля особых сражений, вписанных в более крупные общественные противостояния — заслуживает внимания. Однако соотнесение этих уровней, описанное Бурдье, равно как подразумеваемая им модель индивида, оказываются излишне статичными, абстрактными и лишёнными практического единства.

Читайте ранее в этом сюжете: Растущее неравенство и пропавшие классы: когда социальная наука была острой