1870-е гг. в России — время, полное противоречий. Общественный деятель Головачев А.А. писал, что не видит «в новых законах ограждения новых начал от старых принципов» [1], но тем не менее тогда еще можно было позволить себе относительную свободу публичных высказываний.

Владимир Маковский. Осужденный. 1879
Владимир Маковский. Осужденный. 1879

Так, в прессе появлялись публикации, нацеленные на обсуждение, а следовательно, и понимание происходящих в фабрично-заводской среде социальных процессов. В общественных дискуссиях вопрос о необходимой причастности рабочего движения к идеям социализма (с вытекающими, в зависимости от позиции авторов, предложениями) оставался спорным и открытым, хотя власти, несмотря на легкий ветер «оттепели», в своих охранительных намерениях в отношении рабочих утвердились. Стачка на Невской мануфактуре барона Штиглица (1870 г.) в Петербурге спровоцировала важный, насущный разговор (с необходимой оговоркой — для образованного общества, но и это уже было немало) о положении дел на промышленных предприятиях. Как бы мы сейчас выразились, она стала достоянием гласности. Но публикации о пресловутом рабочем вопросе появлялись и ранее (что свидетельствует о том, что он не появился вдруг и неожиданно 22 мая 1870 года). При знакомстве с газетными колонками можно обнаружить много любопытного.

15 апреля 1870 г. «Биржевые ведомости», иронично предваряя фельетон «Рабочий вопрос в 19 в. (исторический очерк социализма)» отвлекающим цензуру утверждением о том, что «…русским незачем бы хлопотать о том, что делается за границею — у нас, благодарение Богу, всё пока обстоит благополучно», обращают внимание своего читателя на самое главное — на то, что «…в большей части случаев рабочие стачки примыкают к идеям гораздо более общим, к проектам более заносчивым, чем какие-нибудь мелкие неудовольствия…» и «в наше время, при настоящем состоянии промышленности, стачки рабочих носят столь же промышленный характер, сколько и политический». Автор заметки не считает, что русских минует чаша сия. И, намекая на то, что неплохо было бы задуматься над европейским опытом решения «рабочего вопроса», перечисляет возможные варианты: «Одни восхваляют кооперативные ассоциации и указывают нам на общества рабочих в Германии, учрежденные для вспоможения рабочим кассам, другие стоят за воображаемое превращение работников в капиталистов, а иные требуют лучшего общественного строя, чтобы уничтожить все беспокойства». Журналистика до 1905 года — это постоянная «игра» с цензорами. Поэтому автор, обозначая (безоценочно) широкие границы возможного диспута по «рабочему вопросу», в заключении дает свой, вполне безобидный с официальной точки зрения рецепт: «…вся надежда водворить спокойствие между рабочими и хозяевами зиждется, с одной стороны, на принятии участия в их интересах всего остального общества, а с другой стороны — на определении действительных нормальных отношений к ним хозяев» [2].

Михай Мункачи. Забастовка. 1895
Михай Мункачи. Забастовка. 1895

О разнице между западным и отечественным рабочим размышляет на первой полосе и газета «Новое время». «Русский рабочий — профан, скромный и незрелый юноша сравнительно с западным рабочим. Он только — если так дозволительно выразиться — инстинктивно чувствует то, что западным рабочим уже пережито, передумано и обращено в свою плоть и кровь» [3]. Для автора статьи очевиден вектор развития русского рабочего — «плотью и кровью» станут, рано или поздно, для «незрелого юноши» сплоченность и последовательное отстаивание своих интересов. Хорошо это или плохо? По мнению автора, это неизбежно.

«…если не будешь драться с чужими, то дерись со своими, что еще хуже», — пишет автор журнала «Отечественные записки» о назревающем военном конфликте между Пруссией и Францией.

Но что он имеет в виду? Слухи о войне отвлекают внимание от серьезных протестных выступлений рабочих в Европе. Стачки сопровождаются поджогами, насилием, серьезными столкновениями с карательными органами. Нет ли здесь намека на ситуацию в России?

Переводя разговор на тему инцидента на Невской бумагопрядильне, автор статьи заключает: «С какой подозрительностью полицейского сыщика ни рассматривай этот предмет, — всё-таки ничего не увидишь, если только наблюдатель не одержим известной болезнью delirium tremens…», подразумевая то, что стачка была вовсе не стачкой в западном ее понимании.

Но и здесь есть безусловная ирония. Почему у нас нет стачек? Да потому, что «стачки заграницей делаются с заранее определенной целью, например, с целью уменьшения рабочих часов и т.п., а у нас на Невской фабрике рабочие трудились в сутки 15 часов, да сверх того, исполняли разные сторонние работы…» [4]. Т. е. эксплуатация рабочих на российских фабриках более беспощадная, чем на западных, но и рабочие пока не имеют достаточной смелости и опыта отвечать симметрично. «Наши фабриканты, заводчики и вообще всякие предприниматели имеют в своем распоряжении таких работников, каких заграницей давно уже отыскать невозможно…», но долго ли будет продолжаться такое безропотное подчинение, смирение с очевидной несправедливостью?

Николай Касаткин. Жена заводского рабочего. 1901
Николай Касаткин. Жена заводского рабочего. 1901

Газета «Русские ведомости», имевшая славу либерального издания, видит роль государства, прежде всего, в предотвращении насилия, «бдительный надзор за сохранением общественного порядка». Но предостерегает чиновников и судей от пристрастных суждений в интересах промышленников и призывает не отождествлять защиту рабочими собственных интересов с попыткой разжигания бунта: «…справедливо ли видеть в одном лишь факте нежелания людей работать за известную плату … нечто преступное и заслуживающее кары?» [5].

Вообще колонки, посвященные бедственному положению рабочих, «Русские ведомости» публиковали с опасной регулярностью. Например, в №114 за 1870 г. — заметка о тяжелой жизни рабочих Кинешемской железной дороги, и здесь же — о народном гулянии в Марьиной роще (весьма популярном у фабричного люда), с описаниями отвратительного разгула задавленных беспросветным существованием людей: «Безобразиям на гулянии не было конца; напившиеся до беспамятства фабричные снимали друг с друга сапоги и сорочки» [6].

13 июня 1870 г. в 3-м отделении Санкт-Петербургского Окружного суда состоялся суд (важно отметить, что без участия присяжных) над рабочими мануфактуры Штиглица. «Виновен ли подсудимый в том, что 22 мая 1870 года, предъявив, по предварительному уговору с прочими рабочими, требования об увеличении задельной платы, с целью добиться возвышения платы, прекратил работу, несмотря на установленные для Невской бумагопрядильной мануфактуры правила, по которым он о намерении своем оставить фабрику должен был заявить за месяц вперед до приведения этого намерения в исполнение», — такой вопрос поставил суд в отношении 62 обвиняемых. Резолюция суда крайне любопытна для понимания принципов судопроизводства в царской России. Вопрос о «юридическом значении» правил бумагопрядильни «не подлежал возбуждению», т.к. это вопрос вообще не подлежал решению на суде уголовном. Но нарушение этих самых правил — есть стачка, а «наказуемость стачки рабочих, по 1358 ст. Уложения о наказаниях, обусловливается требованиями общественного благоустройства и благочиния» [7]. Четверых рабочих-зачинщиков приговорили к аресту на 7 дней, остальных — на 3 дня. Пятеро из 62 человек были оправданы.

«Русские ведомости» замечают в связи с этим постановлением самое важное, то, что в конечном итоге и поведет российских пролетариев в 1905 год — сам судебный процесс «способен скорее ожесточить рабочих против управления фабрикой, нежели примирить их с ними». Ожесточение, сначала против хозяев, потом и против властей, приправленное традиционным русским поиском справедливости, «правды».

Николай Верхотуров. Расчет (Перед стачкой). 1910
Николай Верхотуров. Расчет (Перед стачкой). 1910

Интересно, что даже известный рупор консервативного лагеря, газета «Московские ведомости», хотя и со свойственным ей умением «прятать голову в песок» и проповедовать «русские особенности», защищающие Россию от массового рабочего движения, отметила, что участников стачки, «обозванных впоследствии бунтовщиками», начальство просто отказалось выслушать. А ведь они пришли к нему, «как всегда выражается наш народ, с покорнейшею просьбою» [8].

Мы видим, что само по себе проявление недовольства рабочих воспринималось обществом, в широком смысле этого слова, с пониманием. Другой вопрос, что в круг ценностных ориентиров монархической власти общественное мнение не входило. 5 июля 1870 г. Третье Отделение рекомендовало цензурным учреждениям «воздерживаться от печатания рассуждений и вообще статей, касающихся несогласий между рабочими и хозяевами, а равно не допускать подобных статей в изданиях подцензурных» [9].

Примечания:

  1. Цит по: Ведерников В.В. Великая реформа или революционная ситуация? (К оценке движущих сил преобразований в отечественной историографии 1871−1986 гг.) // Александр II. Трагедия реформатора: люди в судьбах реформ, реформы в судьбах людей: сборник статей. СПб, 2012 г. С. 20.
  2. «Биржевые ведомости», № 163 (начало), 179 (продолжение). 1870 г.
  3. «Новое время», №135. 1870 г.
  4. Отечественные записки, №8. 1870 г. С. 240−264.
  5. Русские ведомости. № 115. 1870 г.
  6. Русские ведомости, № 114. 1870 г.
  7. Московские ведомости, № 129. 1870 г.
  8. Московские ведомости, № 146. 1870 г.
  9. Балабанов М.С. Очерки по истории рабочего класса в России. Ч. 2. М., 1925 г. С. 224.