***

Ник Чизмен, Брайан Клаас. Как почти честно выиграть выборы. М: Бомбора, 2021
Ник Чизмен, Брайан Клаас. Как почти честно выиграть выборы. М: Бомбора, 2021

Ник Чизмен, Брайан Клаас. Как почти честно выиграть выборы. М: Бомбора, 2021

С падением СССР коммунизм был «разоблачён» как идеологическое прикрытие для целой плеяды недемократических режимов: номенклатурных, диктаторских, неоколониальных, просто искавших материальные подачки от советской сверхдержавы. К чему теперь обсуждать пустую как бы радикальную риторику? Историки могут сосредоточиться на «правде» знакомых и привычных игр элиты, граждане — на выборах и политических свободах…

По прошествии 20 с лишним лет мы вынуждены задаться уточняющим вопросом: не является ли победившая в мире западная демократия лишь более эффективным прикрытием для тех же режимов? В странах третьего мира речь нередко идёт о буквально тех же лидерах, формально проведших «демократизацию»; в первом мире — об «истеблишменте», о династиях президентов и не сменяющихся сенаторах, о скандальной внешней политике, слежке и тайных тюрьмах.

Можно возразить, что коммунизм был заточен под диктатуру (а там уж не важно, пролетариата или номенклатуры), придавал ей особую моральную силу. Проблема в том, что в умелых руках демократия превращается в не менее, а то и более эффективный метод оправдания и легитимации «сильной власти». Стоит ли предать огню и демократическую идеологию? Пока что движение в эту сторону усиливает лишь режимы, под соусом нейтральности и деидеологизации продвигающие полицейское государство. Скорее, следует трезво оценить место идеологий, роль политических структур и гражданского общества, их возможные «комбинации». Не очаровываться коммунизмом или демократией, но и не разочаровываться в них. Крупный исследователь политических партий Морис Дюверже отмечал, что коммунисты (в сравнении, к примеру, с фашистами) всё-таки пытались открываться для пролетариата.

В какой степени соответствует своей миссии современная демократия, и во что она рискует переродиться? Пролить свет на эти вопросы пытаются политологи из Великобритании и США Ник Чизмен и Брайан Клаас в книге «Как почти честно выиграть выборы». Авторы доказывают, что во всех частях света старые и новые власти превращают демократический процесс в инструмент укрепления своего положения и, по злой иронии, ослабления конкурентов.

Виктор Васнецов. Несмеяна-царевна. 1916-1926
Виктор Васнецов. Несмеяна-царевна. 1916-1926

Понятно, что сам факт выборов и видимость политической борьбы укрепляет легитимность режима и в глазах народа (в конце концов, если победитель получает 70% голосов — как отдельному гражданину узнать, сколько там реальных?), и перед Западом. Как минимум, этот процесс регулярно активизирует правящую партию; как максимум — обеспечивает какую-никакую ротацию кадров и связь с электоратом (так, в бедных странах распространённость подкупа избирателей странным образом привязывает политика к местному сообществу).

В то же время протестным группам уже не приходится держаться сообща ради простого выживания. Процесс выборов сталкивает их в борьбе за голоса и распределение должностей. Власти могут оказывать покровительство одной группе и давить на другу, мягко кооптировать отдельных лидеров. Сама возможность таких манипуляций рождает в оппозиции паранойю по поводу «слива протеста», не менее слабую, чем подозрение в сговоре с «охранкой».

В этих условиях ограниченные репрессии вдвойне усиливают режим: насилие подчёркивает разделение на «своих» и «чужих», повышает ставки, поднимает вопрос партийной дисциплины и возможности «предательства». В книге даже утверждается, что постколониальные правительства сознательно устраивали чистки или разжигали этнические конфликты, чтобы удержать стихийные, не объединённые позитивной идеологией, революционные коалиции. Можно вспомнить неутешительный прогноз теоретика элит Ричарда Лахмана, видевшего в консолидации элит угрозу прогрессу. Впрочем, на следующем этапе, когда реальная оппозиция так или иначе устранена, борьба внутри правящих сил разгорается с новой силой. Порой гонка разворачивается вокруг того, кто проявит больше жёсткости к «внесистемным» и больше лояльности «своим». В частности, с этим в книге связывают поляризацию партий в США: в результате различных манипуляций многие регионы Соединённых Штатов стали вотчиной конкретной партии, и выборы свелись к тому, кто из местных республиканцев продемонстрирует больше ненависти к демократам, или наоборот.

Несмотря на то что даже в Африке большинство предпочитает демократию авторитарным режимам, не менее повсеместным оказывается жажда стабильности. Сам триумф капитализма и распад соцблока сопровождался большими пертурбациями. Стремление к национальному единению и какому-то промежутку «мира» стало визитной карточкой новых псевдодемократий. Режимы объявляют некоторое оппозиционные группы врагами стабильности, иностранными шпионами, и используют против них государственное насилие.

Карл Брюллов. Смерть Инессы де Кастро. 1834
Карл Брюллов. Смерть Инессы де Кастро. 1834

Но авторы указывают, что дело здесь не только в удобной риторике. Элиты имеют немало поводов опасаться за личную безопасность, и потому оказываются прикованы к власти: лидеры, выдвинувшиеся в ходе гражданской войны, боятся возмездия; перераспределившие собственность (в том числе государственную) боятся нового передела; использовавшие суды и репрессии боятся ответственности и т. д. Элиты прибегают к более и более крайним мерам, чтобы обезопасить свои места, и тем самым запускают порочный круг.

Менее драматичный вариант — занятие политиком денег на становящиеся всё более дорогими избирательные кампании. Авторы подчёркивают, что рост коррупции в демократических странах часто связан с расплатой по этим растущим счетам. Власти идут на крупные афёры, чтобы собрать деньги на перевыборы. С другой стороны, авторитарные режимы могут ограничивать кредиты (в том числе из-за рубежа) для оппозиции, при этом пользуясь, например, доходами от экспорта полезных ископаемых или траншами Всемирного банка.

Теоретически, жёсткие режимы должны быть уязвимыми для давления мирового сообщества — так, свержение Хосни Мубарака часто связывается с угрозой зарубежным счетам египетской элиты. Однако авторы сетуют на беспринципность западных стран, из геополитических интересов закрывающих глаза даже на вопиющие нарушения прав человека, например, в Саудовской Аравии. На практике репрессии и выборные манипуляции крайне редко оборачиваются существенными и продолжительными санкциями. Действенными оказываются советы Макиавелли: краткое шокирующее насилие забудется иностранными инвесторами и другими странами через год-другой, но надолго запомнится народом и оппозицией. Любое улучшение ситуации можно выставить как возврат к демократии. В крайнем случае, власти способны задействовать неформальные силовые структуры — международные инстанции уже доказали свою неэффективность в сборе доказательств и защите свидетелей.

Ситуация осложняется тем, что мир после распада СССР не стал однополярным: Китай, Бразилия и другие крупные игроки готовы предоставлять правительствам финансовую помощь, не выдвигая требований к политическому устройству. Если и верить авторам в том, что некоторые международные организации и остаются независимыми, их наблюдатели малочисленны, не способны зафиксировать все нарушения (особенно происходящие до выборов: передел избирательных округов, снятие кандидатов оппозиции, информационные кампании), и всякая критика тонет в хоре других голосов, часть которых обязательно признает происходящее честным.

Уильям Хогарт. Выборы. Сбор голосов. 1755
Уильям Хогарт. Выборы. Сбор голосов. 1755

Наконец, надежды на техническое решение всех проблем также не оправдались. Правительства активно распространяют слухи (или прямо намекают служащим), что анонимное голосование в XXI веке не столь уж анонимно; электронные системы открыты для манипуляций со стороны избирательных комиссий, обычно подконтрольных действующей власти — да и оказываются поразительно беззащитными перед хакерскими атаками (судя по всему, целенаправленно). Хотя в теории демократическое здание можно пересобрать и значительно обезопасить, это требует стольких просчитанных шагов, что вызов кажется непосильным без какого-то предварительного общенационального крайне искреннего согласия.

Итого, авторы прогнозируют, по крайней мере в ближайшем будущем, повсеместное ослабление демократии. Разочарование в ней уже наступило. Опять же, напрашивается аналогия с коммунизмом: в принципе, многие хотели бы жить в равном, справедливом, управляемом народом обществе; но обширный негативный опыт заставляет людей рассматривать более «реалистичные» варианты. Можно лишь констатировать, что в последнее время стандарты «реализма» падают.

Политологи выражают надежду на долговременные сдвиги — экономическое развитие (постольку, поскольку его плоды достаются массам, а не олигархам, что осложняется повсеместным ростом неравенства), низовую самоорганизацию, образование и политическое сознание (видящее за реальной авторитарной демократией возможность настоящего народовластия). Интересно, что у многих западных мыслителей лейтмотивом проходит требование нового национального единения: протестных групп против правительства, политиков вокруг умеренной и осторожной программы (в ответ на риторику внешних и внутренних врагов у власть имущих или радикализм оппозиции). Сторонники «истинной» демократии представляют себе какое-то бесклассовое общество, в котором есть одна рациональная стратегия, удовлетворяющая всеобщим интересам, а также существуют независимые наблюдатели, судьи и технический персонал. В то же время, реальные объединения всегда частичны и проблематичны, склонны не к равновесию, а доминированию. Стабильный сильный внеидеологический прагматичный полудемократический режим явно претендует на «реалистичное» разрешение этого противоречия.

Эдвард Бёрд. Хористы из глубинки. До 1819
Эдвард Бёрд. Хористы из глубинки. До 1819

Идеи коммунизма и демократии сходятся в подозрительном отношении к элитам. Первая пытается выбить из-под ног власть имущих материальные основания, вторая — законы, процедуры и институты. Обе допускают переходную диктатуру: партии (авангарда пролетариата) или, как показывают авторы, псевдодемократических правительств. В обоих случаях переход застопоривается. И там, и там маячит пугающий призрак неконтролируемых масс, напрямую участвующих в политике, сталкивающих разнообразные интересы, вносящих расколы и непредсказуемую динамику. Этот вариант обнаруживают мыслители, провозглашающие: «спасение утопающих — дело самих утопающих».

Не стоит вдаваться в крайний анархизм, отбрасывая все задумки коммунизма или демократии. Но видно, что обе идеологии недостаточно хорошо понимают, как работать с народной стихией — не временно используя её, а затем отбрасывая, а действительно передавая ей власть. Не похоже, что до сих пор какая-либо теория серьёзно рассматривала устранение элиты, несмотря на способность последней искажать любой строй. Но похоже, что неминуемое разочарование в обеих сторонах Холодной войны направит поиски именно в эту сторону.

Читайте ранее в этом сюжете: Мир и стабильность — цель современного государства или обман народа?