Паоло Вирно. Грамматика множества: к анализу форм современной жизни. М: Ад Маргинем, 2016
Паоло Вирно. Грамматика множества: к анализу форм современной жизни. М: Ад Маргинем, 2016

Паоло Вирно. Грамматика множества: к анализу форм современной жизни. М: Ад Маргинем, 2016

Разговоры об отношениях российского общества с властью, государством, национальными интересами, политикой и т. д. рано или поздно подводят нас к вопросу: а существует ли оно, это общество? Расхожее мнение гласит, что где-то на переходе от СССР к России люди утратили единство: исчезла объединяющая миссия, главенствующая идеология, западная массовая культура уничтожила традиции и мораль, компьютеры и телефоны изолировали индивидов, а рынок и конкуренция натравили их друг на друга. Наступила эра формальной свободы, но также индивидуализма, безразличия и цинизма.

Если отойти от вечных клише, вроде начавшегося ещё при Гесиоде падения нравов или козней иностранцев, мы оказываемся перед сложной проблемой. Так ли всё «расплывается» в современном обществе, в котором растёт роль государства и крупных корпораций, с его сложными международными экономическими связями, культурой-«конвейером» и стремящимися к монополии СМИ? Почему на «загнившем» Западе общественные движения, профсоюзы, самоорганизация, кооперация, благотворительность и многое другое развито лучше, чем у нас, выходцев из советского (слово, лишившееся содержания и ставшее названием страны) общества? Не упрощаем ли мы общую тенденцию, не игнорируем ли отрицательную сторону отечественной специфики? Наконец, не связано ли это упрощенчество с попыткой примерить к новой ситуации старые рамки и решения (или, хуже, их ностальгическую версию)?

Такими вопросами в 2001 году задаётся видный деятель итальянского марксистского движения 60—70-х годов философ Паоло Вирно в книге «Грамматика множества». Автор подспудно принимает общий посыл теорий постиндустриального и информационного общества (главенство сектора услуг, инноваций и торговли знаниями, усиление транснациональных связей и т. п.), однако сталкивает его с ограничениями капитализма: системой эксплуатации, частным характером присвоения благ, превращением всего в товар и источник прибыли, классовым господством. Вирно доказывает, что потенциал новой эпохи, связанный с повышением производительности труда, научно-техническим прогрессом, всеобщим образованием, развитием коммуникаций, приобретает иное, патологическое качество в рамках капиталистической системы. Вместо приближения коммунизма он вызывает к жизни старые и новые формы гнёта, господства, тяжёлого и бессмысленного труда.

Автор примеряет на современное общество различные теоретические модели, описывающие индустриальную (модернистскую) эпоху, и исследует выявленные различия и несостыковки. Это связано не только с желанием Вирно рассмотреть новизну с разных сторон или выразить её в устоявшихся терминах. Лейтмотивом книги является влияние старых, но всё ещё достаточно крепких форм господства крупного капитала (тотальное государство, эксплуатация — чему посвящены старые теории) на изменившееся и противоречащее им содержание жизни.

Генрих Семирадский. Светочи христианства (Факелы Нерона). 1882
Генрих Семирадский. Светочи христианства (Факелы Нерона). 1882

Можно сказать, что автор опровергает «политические» выводы постиндустриальной теории, обещающие обществу свободу и изобилие даже при сохранении капитализма. В то же время экономические постулаты постиндустриализма автор принимает слишком некритически, и это становится слабым местом книги.

Автор доказывает, что упорно применяемые властью, капиталом и даже консервативно мыслящей общественностью методы из ХХ века (централизация, иерархия, единая идеология с единой целью, сплачивающая общество в народ под управлением государства) рассчитаны на ещё относительно неразвитое общество. В какой-то момент тотальность прогрессивна; но результатом прогресса становится увеличение сложности, разнообразия общества, важность кооперации и обмена знаниями. Применение старых методов к этому «развитому» обществу требует либо уничтожения всего нового, регресса, — либо извращения, слома новизны, попытки подогнать её под архаичную форму, в результате чего и эта форма, и её содержания становятся больными, извращёнными.

Чем сильнее держится старая форма и чем дольше нарастает противоречие — тем более разрушительные и иррациональные формы принимает их борьба. То, что должно было защищать общество и обеспечивать его существование — становится главным источником опасности. Старое понимание единства, требующее от общества согласия и подчинения воле государства (читай — правящего класса; хорошо, если хоть «национального»), оказывается в современных условиях разрушительно-мракобесным.

Вирно здесь прорабатывает сценарий, на котором не сильно концентрировался Маркс: производственные отношения, активно тормозящие развитие производительных сил.

Автор противопоставляет капиталистически-иерархическому единству, основанному на неравенстве и подавлении, некое смешение понятия «симфонии» из русской философии и анархистской коммуны: не единый центр власти, направляющий совместные усилия и подчиняющий всех, а общее «либеральное» поле, платформа, поддерживаемая широкой самоорганизацией, политической и бытовой, на основах прямой демократии. Такая форма должна больше соответствовать особенностям постиндустриальной экономки, как их понимает автор; но здесь авторские обобщения дают сбой.

Вирно предполагает, что вся мировая экономика определяется главенством инноваций, науки и сферы услуг (финансовая система в книге не имеет особого места). В связи с этим производительной силой становятся уже не только физическая сила или узкопрофессиональные навыки, но и способности, доступные каждому человеку, просто живущему в обществе: коммуникация (речь, язык), быстрая реакция, рефлексия, активность и пр. По словам Вирно, современное «производство» требует кооперации, обмена информацией, связей и т. п. и потому создаёт множество рабочих мест, где нужна не квалификация, а просто «подвешенный язык».

Либорио Проспери. Лобби Палаты общин. 1886
Либорио Проспери. Лобби Палаты общин. 1886

Для автора материальное производство (а также, вероятно, квалифицированные специалисты вне «общественных наук») оказывается на положении отмирающего явления. С одной стороны, работников тут активно сокращают, а оставшихся — нещадно эксплуатируют под угрозой увольнения, доходя до полного варварства. С другой, по ним бьют все особенности «постиндустриального» рынка труда, не делающего исключения для «стариков»: текучка, контрактная и частичная занятость, сокращение социальных гарантий.

Вирно не рассматривает вариант, что угнетение «реального сектора» является не просто побочным эффектом роста «информационной экономики», а основанием этого роста. В книге цитируется отрывок из Маркса, где проводится различие между индустриальным рабочим, живущим на прибавочную стоимость (частично присваиваемую капиталистом), и слугой, на которого тратится доход. Но автор почему-то не рассматривает очевидный вывод: слуга живёт за счёт перераспределения прибавочной стоимости, произведённой рабочим.

Вирно забывает о неравномерности капитализма: он вырывает Европу из международного разделения труда и принимает её специфическое, частичное состояние за состояние всего мира. Если верить историку экономики Адаму Тузу, развитое материальное производство в Китае является важнейшим элементом мировой финансовой системы (более влиятельной, чем в период «тотальных государств» ХХ века): на него завязано финансовое господство США; его мобилизация позволила погасить начинавшийся в 2015 году финансовый кризис. Европа же во многом живёт за счёт позиции «перевалочного пункта» между Китаем и США, а также спекуляций.

Сам Вирно отмечает, что капитализм не приводит к повсеместной автоматизации труда, его облегчению и облагораживанию. Напротив, возрождаются самые варварские формы эксплуатации. Автор отмахивается от этих проблем, поскольку материальное производство вот-вот исчезнет; но что, если это не так? Что, если левые мыслители ХХ века оказались правы, и капитализм тормозит технический прогресс, а, где это возможно, даже расширяет применение примитивного ручного труда (нелегальные мигранты и пр.)? Что, если «постиндустриальный сектор» гораздо уже, чем кажется Вирно, и его работники всё же получают от капитализма не только ограничения, но и блага — в виде участия в перераспределении, в эксплуатации?.. То есть речь идёт уже не об «обществе», а об очередном обсуждении «технократии».

Анри Тестелен. Жан-Батист Кольбер представляет членов Королевской Академии науки Людовику XIV. XVII век
Анри Тестелен. Жан-Батист Кольбер представляет членов Королевской Академии науки Людовику XIV. XVII век

С другой стороны, абстрактные размышления о пользе коммуникации в современном производстве позволяют включить в число необходимых обществу любые профессии и в любом количестве. Между тем уже такой давний идеолог технократии, как Торстейн Веблен, разделял общественно полезные и паразитические профессии — пусть и весьма грубо, относительно управления производством: инженеры становились новым прогрессивным классом, а финансисты — нахлебниками, подлежащими уничтожению как часть капиталистических отношений.

Читайте также: Перераспределение против производства: бизнес тормозит прогресс

В общем, Вирно слишком легко относится к отношениям и возможным противоречиям как внутри постиндустриальной среды, так и между ней и индустрией. Речь идёт не только о капиталистических предрассудках, которые нужно развеять, или об отравлении новой жизни старыми формами, борющимися за жизнь, но и о противоречиях положения интеллигенции, обсуждаемых ещё с конца XIX века.

Следовательно, описанные в книге тенденции и качества не распространяются по всему обществу равномерно, а сосредотачиваются в отдельных слоях и классах. Есть ли хоть один слой, к которому полностью применимо описание Вирно (по сути, прогрессивный класс в новой экономике), — вопрос открытый. В ином случае мы можем говорить только о факторах, способных заставить часть привилегированных наёмных работников примкнуть к антикапиталистической борьбе.

Если сделать скидку на все указанные ограничения и преувеличения, в книге можно почерпнуть много оригинальных наблюдений и философских замечаний. Так, описания неустойчивого положения современного наёмного работника, стирания границы между работой и досугом (что требует нового подхода к оплате труда), коммерциализации человеческих отношений и политики — всё это предвосхищает и дополняет теорию прекариата Гая Стэндинга.

Антонио Даттило-Руббо. В бедности с кем не поведёшься. 1905
Антонио Даттило-Руббо. В бедности с кем не поведёшься. 1905

Разрушение мелких субкультур и сообществ, странным образом, делает каждого представителя прекариата человеком всеобщей культуры (национальной или даже общечеловеческой): массовая культура сегодня менее сложна, чем элитная культура прошлых веков; однако для большинства людей она открывает новые возможности по общению, объединению и критическому осмыслению традиций. Впрочем, здесь Вирно забывает, что, ставя под вопрос традиционные ценности и, таким образом, развивая в человеке критическое мышление и способность к протесту, «общечеловеческая» культура Запада является насквозь капиталистической, и как раз основания капитализма выступают в ней как «естественные», само собой разумеющиеся, не рефлексируемые. Именно с них человек должен критиковать «традицию» — в том числе и социалистическую.

Интересно рассуждение Вирно о наложении друг на друга сфер производства, политики и интеллекта (науки, философии): если предположить, что политизируется не вся экономика, а только её «верхушка». Связи, коммуникации, спекуляции становятся основной деятельностью господствующего класса и даже приближенных к нему слоёв, — полностью отрываясь от производства и даже противопоставляя себя ему. Значит, корпорации начинают жить более активной политической жизнью, чем партии; с другой стороны, политика заполняется корпоративными интересами. Массовые партии и движения начинают проигрывать конкуренцию на своём поле; но нужно добавить, что само поле становится всё более безразличным рядовому гражданину. В то же время смена строя становится более политическим вопросом, чем экономическим или техническим.

Вирно, как философ, на общем уровне схватывает отдельные тенденции и высказывает предположения, которые можно проверять и раскрывать. Особенно интересны его рассуждения о «превращённой форме» государства ХХ века, воюющего со своим новым содержанием во имя капитала и «безопасности», а также о единстве на демократических началах. Однако модель Вирно как целое оказывается слишком идеализированной: отрицая либеральную утопию постиндустриализма на политическом уровне, автор воспроизводит её на уровне экономики и социума, что позволяет получить слишком лёгкие, а оттого не слишком действенные ответы.

Читайте ранее в этом сюжете: Почему политика в России стала непубличной, немассовой, неинтересной?

Читайте развитие сюжета: Как безальтернативность стала главным политическим мифом XXI века