С резким падением рейтинга президента после триумфальных выборов 2018 года Россия оказалась в удивительной ситуации: народ перестал доверять всем политикам, а также официальным политическим структурам — правительству, Госдуме, Совфеду…

Говард Чандлер Кристи. Подписание Конституции США. 1940
Говард Чандлер Кристи. Подписание Конституции США. 1940

Если мы посмотрим на другие страны, то поймём, что за этим скрывается нечто большее, чем банальный «кризис политического меню»: в начале 2000-х аналогичная ситуация сложилась повсеместно и в Европе, и в США. Немногие политики, всё же набирающие популярность, выставляют себя противниками «истеблишмента», сложившейся политической системы.

По сравнению с уровнем 1980-х годов европейские партии потеряли в среднем половину членов, начался кризис молодых кадров — их оказывается трудно привлечь и ещё сложнее удержать. Средняя явка стабильно снижается, симпатии избирателей становятся всё менее постоянными: от выборов к выборам порядка 30% голосующих меняют свои предпочтения; партии победившей коалиции к следующему голосованию теряют не менее 8% голосов.

Даже после победы политикам всё сложнее оказывается составлять коалиции: в начале 2010-х Бельгия не могла сформировать правительство рекордные полтора года! Органы власти утрачивают способность (и интерес) к осуществлению крупных проектов, например, строек, и берутся лишь за мельчайшие, тривиальные задачи. Политики больше занимаются пиаром, имиджем и воровством, чем реальными делами. Характерно, что они отвечают рядовым гражданам «взаимностью»: презрением к «некомпетентной черни» и выделением в особую касту или профессию.

Налицо кризис не отдельных политических сил, а самой демократической системы — считает автор популярной в Европе книги «Против выборов» бельгийский историк Давид Ван Рейбрук. Этот тезис так часто повторялся и в России, и на Западе, что он успел стать тривиальным. Но в своей работе Рейбрук дополняет его анализом развития демократии на протяжении тысячелетий, ищет точки, в которых «всё пошло не так» и, что особо интересно, разбирает положительный опыт европейских стран и общественных организаций в реформировании политической системы.

Историк указывает: то, что мы сегодня называем «демократией», оформилось в XIX веке, после французской и американской революций, как прямая противоположность демократии, как средство борьбы с ней. Не случайно идеологи новой выборной представительной политической системы называли её «республикой».

И отец Конституции США Джеймс Мэдисон, и поздние французские просветители считали народ тёмной, злой массой, которую ни в коем случае нельзя допускать к делу управления. Демократии, как власти черни, они противопоставляли республику — власть аристократии, но не наследственной (как в феодализме), а выборной. Их система держалась на нескольких основаниях. Первое — ограниченность избирательного права (обычно — крупной и средней буржуазией), которая обеспечивала некий общий интерес «граждан» и не предполагала полноценных политических партий (поскольку они представляли один класс). Второе — различие «компетентных» избираемых и «некомпетентных» избирателей (особенно в годы расширения состава избирателей), в идеале — относящихся к разным социальным слоям.

Давид Ван Рейбрук. Против выборов
Давид Ван Рейбрук. Против выборов

Эти черты давали о себе знать и после победы всеобщего избирательного права. Политики часто адресовались к химере «общенародных интересов», как будто общество не разрывалось классовыми и иными противоречиями, выливающимися в противостояние партий (во времена «демократии для демократов» столь сильного раскола не было). Избраться по факту всё ещё могли не все, а лишь представители господствующего класса, богатые и влиятельные люди, способные обеспечить себе широкую предвыборную кампанию. Последний фактор приобрел ключевое значение в последние десятилетия, когда кандидатов стали продвигать не столько общественные организации и профсоюзы, а крупные (подчас — международные) коммерческие СМИ и не менее коммерциализированные «социальные» сети.

Рейбрук отмечает, что с древнейших времен и вплоть до XIX века (когда власть оказалась в руках класса крупной буржуазии) мыслители отмечали три главных качества, отличающих демократию от выборной представительной аристократии: формирование органов власти по жребию, привлечение широких масс граждан к обсуждению (делиберация) политических решений и частая ротация руководителей.

Мы так привыкли к выборной системе, что первые два пункта не могут не показаться нам сомнительными, если не сказать — эпатажными. Однако Рейбрук показывает, что они не только широко и успешно применялись в истории (от маленьких древних Афин — до городов и государств Средневековья и Ренессанса, особенно в Италии), но и получили новую жизнь в ряде европейских стран и штатах США уже с 1990-х годов.

Современный опыт начался с экспериментов политолога Джеймса Фишкина в Британии и Соединенных Штатах: он собирал совещания для обсуждения и выработки новых законов с участием не только известных политиков и экспертов, но и большого количества случайно (по жребию, но в соответствии с репрезентативной выборкой населения региона) выбранных рядовых граждан. Эти эксперименты дали два важных результата: с одной стороны, итоговые законопроекты оказались очень хорошо проработанными и продуманными, и при этом учитывающими интересы большинства населения.

С другой — рядовые граждане, изначально обладавшие разным уровнем образования и профессиями, стали ориентироваться в политике и в теме обсуждения не хуже, чем «профессиональные» политики. То есть быстро перестали быть «некомпетентной чернью», так пугающей современных «демократов», стоило им только получить доступ к инструментам власти. Конечно, им потребовалась помощь экспертов: но без неё не обходятся и «профессиональные» политики. Последние вообще чаще выбираются по принципу отстаивания интересов господствующего класса или из кумовства, а не по какой-то реальной компетенции.

Опыт Фишкина оказался настолько успешным, что вскоре получил продолжение по всему миру: в Японии, Болгарии, Бразилии, Китае. В Техасе таким образом были приняты и реализованы реформы в области возобновляемой энергии, вызвавшие в народе энтузиазм. В Европе начали появляться постоянные органы, построенные по аналогичному принципу: «ячейки планирования» в Германии, Технологический совет в Дании и многие другие.

Джеймс Фишкин
Джеймс Фишкин
Stanford.edu

Наконец, тенденция доросла до таких масштабов, что выбранному по жребию совещанию в ряде стран доверили даже внесение правок в конституцию. Однако тут стало очевидным неприятие новых форм демократии «истеблишментом».

Например, в Британской Колумбии и Нидерландах подготовленным так поправкам из-за недостаточного освещения со стороны СМИ, критики официальных партий и закрытости самой процедуры обсуждения немного не хватило голосов на общенародном референдуме: более 50% против необходимых 60%. В странах вроде Исландии и Ирландии, где совещание активно освещалось в интернете, промежуточные проекты выкладывались на всеобщее обсуждение и принимались предложения от всех желающих, референдумы были выиграны. Но их решения были отвержены или положены «в стол» национальными парламентами.

Демократические идеи звучали и в движениях протеста, вроде «Оккупай Уолл-стрит», и в разрабатываемых европейскими и американскими политологами реформах политической системы. Некоторые из предложений учитывают и психологические знания о групповой динамике, оптимальной численности групп, методах обсуждения; в целом они представляют себя комбинации из нескольких органов, часть которых — выбирается, часть — выбирается по жребию из добровольцев, а часть — формируется чисто случайно. Причём последнее слово остаётся именно за максимально «случайным» органом.

Рейбрук призывает также «смахнуть пыль» с Ленина, описывающего систему Советов. Правда, историк почему-то забывает, что классики марксизма не раз упоминали и про частую ротацию управленцев, и про жеребьёвку, и про привлечение экспертов — хотя и переносили их скорее в неопределенное будущее, когда будет преодолено классовое деление общества и общий культурный уровень людей повысится. Вместо этого Рейбрук «открещивается» от коммунизма, без объяснений заявляя, что он, мол, приводит к несвободе (бюрократизации?). Впрочем, историк резко возражает против отождествления коммунистов с фашистами: если первые стремились в правильном направлении, то вторые — противопоставляли демократии власть вождей (под которой скрывалась всё то же господство крупного капитала, но в новой обёртке).

Уолл-стрит, 17 сентября 2011 года. Улица забаррикадирована
Уолл-стрит, 17 сентября 2011 года. Улица забаррикадирована
David Shankbone

Главная проблема Рейбрука — в том, что он видит в жеребьёвочно-обсуждающей демократии решение всех конфликтов внутри общества — в первую очередь, классовых. При этом он ссылается на опыт Венеции, в которой за счёт элемента жребия при избрании главы государства (дожа) удавалось уравновешивать интересы господствующих аристократических семей. Здесь историк впадает во внутреннее противоречие: ведь он сам утверждает, что демократия была изгнана именно из-за обострения классовых противоречий и прихода к власти крупного капитала (что ещё более справедливо и для сегодняшнего дня, когда капитал стал международным). Если в совещаниях ведущую роль будут играть бедные слои (по праву большинства), то такие совещания, и уж тем более органы власти, капиталу точно не нужны. Что мы и видим на приводимых Рейбруком примерах Исландии и Ирландии.

В этом смысле схемы марксистов кажутся более правдоподобными: противоречия, раздирающие общество, невозможно «затушевать» изменением схемы правления. Их необходимо довести до конца — до победы и установления диктатуры угнетённого класса, естественным образом (а не на уровне риторики) представляющего интересы большинства (но не всего, не господствующей части) населения. И только после ликвидации оснований для острых общественных конфликтов, а именно — частной собственности, эксплуатации, в идеале — разделения труда, можно строить власть с элементом жребия. До тех пор жеребьёвка возможна разве что в рамках диктатуры пролетариата или в рамках системы Советов, — как система, противостоящая появлению и утверждению постоянной бюрократии, номенклатуры, погубившей когда-то Советский Союз.

Так или иначе, исследования Рейбрука доказывают, что рядовые граждане и порожденные их самоорганизацией структуры способны управлять; они — не бесталанная чернь; им не нужны «профессиональные» политики и управляющие, «выдающиеся» умы из господствующих классов. И современное общество, в условиях достижений культуры и образования, уже пытается двигаться в этом направлении. К сожалению, полученный на этом пути положительный опыт редко предаётся широкой огласке и тем более изучению. Тем ценнее авторы вроде Рейбрука, особенно для нас, граждан России, до сих пор очень примерно представляющих тенденции современной мировой политики.