* * *

Мариана Маццукато. Ценность всех вещей. Создание и изъятие в мировой экономике. М: Изд. дом ВШЭ, 2021
Мариана Маццукато. Ценность всех вещей. Создание и изъятие в мировой экономике. М: Изд. дом ВШЭ, 2021

Мариана Маццукато. Ценность всех вещей. Создание и изъятие в мировой экономике. М: Изд. дом Высшей школы экономики, 2021

Для классических экономистов государство и финансы были силами, поддерживающими развитие производства. К ХХ веку, эпохе империализма, тотальные государства уже создавали с нуля и регулировали нужные им рынки, формировали корпорации и крупные банки. Постепенно, под давлением рабочих и социалистов, государства занялись и широким социальным обеспечением…

Удивительно, что сегодня государственный сектор представляется как скромный «ночной сторож», выпрашивающий у бизнеса деньги буквально в пользу бедных, разбирающийся исключительно с проблемными активами и неспособный даже наладить «эффективное» предоставление гражданам услуг. В то же время финансы (включая сюда не только банки, но и разномастные инвестиционные фонды, управление активами и пр.) стали рассматриваться как сердце и мозг экономики, чьё прикосновение превращает пустыню в цветущий сад. Финансовая система создаёт и «эффективность», и «стабильность» (за счёт страхования и распределения рисков), и поддерживает «инновации» (за счёт чутья на успешные проекты), и «создаёт» прибыль из любого чиха, и вообще является эталоном продуктивности. Не то что промышленность, достигшая потолка своей прибыльности на Западе ещё в 1960-е и теперь никому (кроме популистов) не интересная. И тем более — государство, лишь транжирящее деньги успешных «визионеров» на ленивых бедняков.

Сектор, призванный лишь ускорять оборот капитала и выступать посредником на благо «реальной» экономике, внезапно стал самоцелью. В развитых странах последние десятилетия финансы росли быстрее экономики (ВВП), их доля увеличивалась при снижении доли производства. К 2002 году банки получали 40% общего объёма прибыли корпораций США. Когда цена проезда в автобусе растёт, мы полагаем, что транспортная компания работает неэффективно (или целенаправленно обирает пассажиров). Когда государственное чиновничество разрастается и дорожает, мы требуем от него «оптимизации». Но когда в финансах посредничество и управление не дешевеет, а, наоборот, забирает себе большую и большую долю пирога — почему-то это выставляется как успех (то же, кстати, относится и к интернет-платформам)! При этом в кризис спасать ситуацию приходится государству (и налогоплательщикам), а не получающим баснословные деньги за «принятие рисков» и мнимую «оптимизацию» экономики рыночным финансистам.

Каким образом мы пришли к видению экономики, в котором государство считается неэффективным транжирой, промышленность — недостаточно прибыльной (а потому не ценной) отраслью, а финансовая система восхваляется за сверхприбыли, а не за удешевление и повышение качества её полезных обществу услуг? На этот вопрос старается ответить итало-американская экономистка Мариана Маццукато в книге «Ценность всех вещей. Создание и изъятие в мировой экономике».

Габриель Метсю. Ростовщик и плачущая женщина. 1654
Габриель Метсю. Ростовщик и плачущая женщина. 1654

Автор обращается к категории «ценности» и представлению о том, кто именно её производит, а кто — лишь изымает (и насколько это оправданно). Участвует ли землевладелец в создании крестьянином или фермером ценности или лишь изымает её часть? А что в случае капиталиста и рабочего? Инвестора, менеджера и рабочего? Маццукато отмечает, что вопрос о ренте играл особую роль и для рыночных теорий: Адам Смит считал, что рынок может быть свободным, только если он освобождён от ренты — усилиями государства! Уже в ХХ веке маржиналисты признавали, что рента если и не отрицает «эффективность» рынка, то толкает его к худшему варианту равновесия.

Тем не менее, по мнению автора, именно маржиналисты, кичившиеся «научностью» своего подхода, уничтожили категорию ценности. Поскольку всё должны решать не люди-управленцы, а рынки (чьи пути неисповедимы), то ценность сводится к цене. Если рынок заплатил за что-то деньги, то уже поэтому «что-то» обладает ценностью!

Этот подход, конечно, оказался удобен политически, потому что снимал вопрос классового деления и эксплуатации: если предприниматель получал деньги, то, значит, он задействовал какой-то свой ресурс и создавал какую-то неочевидную ценность, прямо как и рабочий, и торговец, и банкир, и т. д. Впрочем, как отмечает Маццукато, неявно принимается, что разные люди почему-то обладают разными ресурсами, которые они могут вынести на рынок. У кого-то это инновационные идеи, у кого-то — рабочая сила, а у кого-то — деньги. Вопрос, почему у одного есть только ресурс собственного физического тела, а у другого — капитал (чаще всего, как показывают исследования Oxfam, полученный по наследству), не ставится.

С другой стороны, выхолощенное понимание ценности пригодилось в статистике и Системе национальных счетов (основе ВВП). Суммировать и сравнивать однородные цифры казалось удобным, хотя это и создавало массу неочевидных проблем. В особенности — с государственным сектором, поскольку он не был ориентирован на получение прибыли, и зачастую предоставлял товары и услуги бесплатно или по сниженным ценам, тем самым вкладываясь в общественное богатство. То же касалось долгосрочных инвестиций вроде фундаментальной науки или технологий, выступающих не как готовый потребительский продукт, а как часть других технологий (полупроводники в компьютерах или новые методы анализа). В некоторых пунктах, вроде развития инфраструктуры, подсчёт был совсем запутан: если по государственной дороге семья едет на отдых, то она увеличивает ВВП; если же по ней едет грузовик транспортной компании, то это считается как издержки бизнеса.

Василий Пукирев. Строительство железной дороги. 1871
Василий Пукирев. Строительство железной дороги. 1871

Зато включение в ВВП торговли финансовыми инструментами или роста цен на недвижимость позволяло заметно увеличить этот показатель. Получалась абсурдная ситуация, когда просто владеющий квартирой гражданин производил «ценность» и увеличивал ВВП, а государственный врач или учитель эту ценность уничтожал! В целом, как доказывается в книге, сам выбор экономистами и политиками критериев и показателей сильно переоценивал одни отрасли и обесценивал другие, что влияло на направление их развития. Сами государства стали меньше ориентироваться на развитие госсектора (что действительно делало его неэффективным) или помощь рядовым работникам и больше служили «передовому» крупному бизнесу — размывая грань между коррупцией и искренним раболепством.

В частности, государственный сектор стал пытаться перенимать подходы и оценки у бизнеса, отдавать предпочтение частным инвестициям (часто являвшимся кредитами, взятыми через частный банк у того же государства, и только более дорогими) и передаче задач частным подрядчикам (аутсорсинг). Вполне в духе истории бюрократии у Дэвида Грэбера, задействование частников лишь создало новые слои теперь уже частной бюрократии и посредников, требующих свою долю.

Значительная часть книги посвящена анализу того, кто и как получает прибыль в современных передовых секторах: высоких технологиях, фармацевтике и финансах. Если Уле Бьерг в «Как делаются деньги» ёмко показал историю спекуляций и банков, то Маццукато дополняет её инвестиционными и хедж-фондами, управлением активами и другими небанковскими финансовыми организациями, вышедшими на первый план после кризиса 2008 года.

Здесь напрашивается аналогия с популярным мнением, что российский бизнес «проедает» фундамент, заложенный советским государством. Маццукато доказывает, что частные инвесторы входят в игру только на поздних этапах развития технологии, так что основные потери и риски новых открытий до сих пор несёт на себе государство. Например, Кремниевая долина первоначально была военным центром, и перевод её на частные потребительские рельсы обширно подготавливался государством: первую местную венчурную компанию возглавили бывшие генералы, для привлечения средств была создана упрощённая фондовая биржа NASDAQ, IT-компании пользовались результатами государственных исследований полупроводников, ёмкой памяти, компактности и даже графического пользовательского интерфейса! Ещё хуже ситуация в фармацевтике, где исследователи и правительственные проверки выявили, что себестоимость разработки и выпуска лекарств может быть в сотни раз ниже их рыночной цены — при том, что подавляющая часть лежащих в основе препаратов научных открытий до сих пор производится государственными учреждениями!

Совсем грубое «проедание» обнаруживается в сфере управления активами и прямом инвестировании: среднее время владения акциями в США упало с нескольких лет в Х веке до 2 месяцев в 2008 году и 22 секунд (!!!) в 2011 году. Обычная стратегия инвестиционных фондов строится на том, чтобы взять кредит, купить на него реальную компанию, перевести кредит не купленную компанию, вытянуть из неё максимум средств через дивиденды и перепродать. Даже у крупнейших компаний США, учитывающихся в индексе S&P 500, с 2003 по 2012 год 37% доходов ушло на дивиденды и 54% — на обратный выкуп акций (по сути, разовые дивиденды для конкретных инвесторов, заодно повышающие цену акций). И лишь 9% доходов оставалось на инвестиции в развитие компании. У семи из десяти компаний с крупнейшим объёмом обратного выкупа в США на выкуп и дивиденды уходило более 100% (!) дохода, т. е. инвесторы просто распродавали крупные фирмы!

Томас Бентон. Полёт воров. 1938
Томас Бентон. Полёт воров. 1938

Логично предположить, что развитие финансовой или технологичной «ренты» не ограничивается изъятием неадекватно большой доли экономического роста. Хотя в тех же США доля инвестиций бизнеса в ВВП бьёт исторические антирекорды. Мы имеем дело с буквальным уничтожением и разграблением имеющихся богатств ради сиюминутного обогащения! Отдельная ирония — в том, что на Западе, как и в России, распространена практика разделения госкомпаний на «хорошие» и «плохие» куски, когда «хорошие» приватизируются, а «плохие» оставляются на попечение государства. В конечном счёте разорённые «инвесторами» компании и их сотрудники также ложатся на плечи государства и общества.

Всё это подводит к старой марксистской проблеме: противоречию общественного характера производства и частного присвоения. Маццукато показывает, что из всех формально участвующих в создании ценности сторон почти все доходы уходят самой сомнительной — краткосрочным частным акционерам (вернее, обслуживающему их фонду, через комиссии и проценты забирающему большую часть прибыли) и посредникам. Вклад государства как координатора общественных усилий, берущего на себя реальные риски (в том числе спасающего прогоревших финансистов), двигающего науку и создающего инфраструктуру, никак не вознаграждается. То же относится и к рядовым работникам, даже в инновациях играющим не последнюю роль (можно вспомнить массовое изобретательство и рацпредложения в СССР). Акционеры рассматривают других людей как производственный ресурс или помеху, в то время как они являются полноценными участниками процесса, которых также нужно стимулировать.

В плане позитивных предложений Маццукато наталкивается на те же противоречия, что и идеолог центризма Пол Коллиер. С одной стороны, несмотря на согласие с критикой Маркса, капитализм надо сохранить. Государство и широкая общественность должны поставить смелые стратегические цели, определить, что по отношению к ним является ценным, и дальше перекраивать рынки под этот курс. Предполагается, что всё, попадающее под категорию ренты, нужно ограничивать и наказывать — а в остальной экономике развивать параллельно частный и государственный сектор (не боясь «вытеснить» капиталистов), стараясь создавать частно-государственные партнёрства и создавая лучшие условия для стратегически важных отраслей.

Борис Иогансон. Советский суд. 1928
Борис Иогансон. Советский суд. 1928

С другой стороны, нужно, чтобы во владении частными компаниями адекватную долю имели не только акционеры, но и рабочие, и представители государства и общества! Государство должно каким-то образом координировать разные отрасли ради создания новых сложных технологий, при этом принуждая пользующихся господдержкой частников брать на себя убыточные, но общественно важные проекты. Наконец, Маццукато замечает, что в конечном итоге центром власти должны быть не большой бизнес или большое государство, а рядовой гражданин — т. е. необходима ещё и демократия прямого участия (очевидно, и в государственном управлении, и в управлении бизнесом).

В общем, непонятно, что в таком случае остаётся от капитализма? Скорее речь идёт о каком-то кооперативистском государстве, где капиталистам почему-то обещают оставить особую долю пирога, но по факту оттесняют от управления. Логично, что на следующем этапе особый класс (или скорее уже сословие) капиталистов с его привилегиями должны упразднить. Чем этот план легче в сравнении с переходом к коммунизму — решительно непонятно. Разве что из-за иной, как бы «капиталистической» риторики?

Пожалуй, в этом и заключается прелесть книги: разговор о ценности, особенно если он избегает «рубить сплеча» (например, отказывая в правах занятым в сфере потребительских услуг) и адресует к демократическому решению о том, что ценно, а что нет — в итоге приходит к преодолению капитализма. В отличие от как бы центриста Коллиера, Маццукато явно не боится такого вывода — хотя и не хочет делать его в открытую.

Читайте ранее в этом сюжете: Как либералы примирили свободу с диктатурой и неравенством

Читайте развитие сюжета: Почему западная демократия не прижилась ни в мире, ни на самом Западе?