Детское одиночество поэта. Интервью с Михаилом Ясновым

Интервью с Михаилом Ясновым. Одним из самых востребованных детских писателей и взрослых переводчиков

Дмитрий Тёткин, 21 октября 2018, 11:48 — REGNUM  

Главными темами нашего разговора в «Альянс Франсез» перед переводческой мастерской стали: литература, перевод и подлинник, родина и эмиграция, сама жизнь, которая неминуемо в эти реальности вмешивается. Это интервью я условно отношу к серии «интервью-мастер-классов», где у читателя есть возможность, если не научиться чему-то, то, по крайней мере, чуть-чуть увидеть творческие профессии изнутри. Для меня лично самым большим уроком этого разговора стало понимание того, что незнания и неумения не стоит стыдиться, но, напротив, следует рассматривать их как надежду и повод на дальнейшее движение в сторону культуры. Надо ли лишний раз восторгаться тонкостью и волшебством качественного перевода? Думаю, что надо. Итак, алхимия профессии.

: Начнём с перевода. Это всё-таки наука или искусство, и как бы вы описали школы переводческие, которые существовали в советское, а, может быть, ещё и в царское время? И существуют сейчас.

Дима, у вас часика четыре есть? (смеётся)

: Ну будем конспективно (смеётся)

Что такое перевод? Ну на самом деле всё вместе: и наука, и искусство, и безалаберность, и отдых, и разговоры… Я думаю, что перевод как раз относится к тем областям человеческой культуры, которые не слишком определимы. Нельзя вывести всеобъемлющую формулу перевода. Это — то-то, то-то и то-то. Всё вместе. Другое дело, что существуют какие-то конкретные жесты, реплики, приемы, свойственные именно художественному (и еще более узко — поэтическому) переводу, на которые время от времени ссылаешься, переходишь. Ну не знаю, когда я сажусь переводить… это, скорее всего, всё-таки похоже на самописание.

: Я буду вас иногда прерывать.

Даже обязательно, Дима.

: При том что перевод — загадочная вещь, всё-таки иногда это как «специальность» прописывается в дипломах. По крайне мере, прописывалась. Или это условность?

Это условность. Я уверен, что переводу научить нельзя. Можно научить ремеслу. Так же как нельзя научить писать стихи, например. Можно заставить человека написать сонет. Ну он напишет сонет, но это не значит, что он будет поэтом. Можно заставить человека перевести сонет. Совсем не значит, что он будет переводчиком стихов.

: Внутри вас есть какое-то противоречие между писателем, переводчиком, поэтом или это достаточно гармоничное сосуществование?

Не знаю, насколько гармоничное, но противоречий нет. Когда я не пишу какие-то взрослые вещи, то пишу детские, если не пишутся детские, то я перевожу, если не перевожу, то пишу, предположим, рецензии. Это общее литературное поле.

: Если говорить о культуре, то это, к счастью, или, к сожалению, некоторый воздух, которым мы дышим с детства? Это семейное окружение, то, что мы впитываем с молоком матери, или с нашими первыми учителями? Или есть какие-то моменты, когда человек неожиданно для себя открывает в себе какие-то культурные пласты, которые не закладывались в него… И, может быть, в продолжение этого вопроса — расскажите о своём пути.

Ну да, я понимаю. Дима, вся беда, или не беда… как бы… существования в том, что бывает и так, и так. Нет каких-то конкретных рецептов. Знаю целый ряд моих сотоварищей, моих друзей, которые, можно сказать, «выходцы из семей» культурных, и понятно, что они с детства были окружены, по крайней мере, какими-то опознавательными знаками этой культуры. Есть такие ребята (ну уже не ребята, а взрослые дяди и тёти), которые из самых простых каких-то окружений выросли, но вот… Я всегда очень боюсь говорить о том, существует ли божий дар. Я этого просто не знаю. Но всё-таки, видимо, какая-то предрасположенность, причём довольно жёсткая, должна быть.

: Вы застали довольно существенную часть советского периода. С точки зрения условно плюсов и минусов. Союзов писателей, огромных каких-то потоков, литинститута, социальных льгот, домов творчества. Вот это время вы сейчас оцениваете по отношению к нынешнему скорее как условно «хорошее» или «плохое».

Опять же нет ничего однозначного. Плохо всё, что было связано с идеологией. Отвратительно всё, что было связано с литературным чиновничеством. Хорошо, что была некоторая социальная защита писателя, которой сейчас нет совершенно. И многие мои коллеги по союзу писателей, я их вижу довольно часто, вынуждены просто выживать.

: Циничный вопрос. Сколько людей могут сейчас заработать детской литературой в стране?

Очень мало. Считанные единицы. Вот у меня есть моя некоторая личная гордость, я учился на вечернем факультете университета. И параллельно работал в издательстве. И прошёл в издательстве такой замечательный путь: от младшего грузчика до старшего редактора. И в тот день, когда я получил диплом, я из издательства ушёл. На свободу. Это был 1971 год, я с тех пор не служил ни дня, никогда… То есть я жил все эти годы, а это уже сколько лет прошло, полвека фактически, я жил либо на гонорары, либо на деньги, которые зарабатывал, давая уроки.

: Это были уроки русского?

Русского, литературы. Но это было поначалу, потом я от уроков тоже отказался. И перешёл, как говорится, на полную самоокупаемость. Но это очень тяжело.

: Если отойти от прагматики в сторону метафизики, то, если я не ошибаюсь, вы упомянули в одном интервью, что вам довольно близка игровая традиция поэзии.

Да, конечно.

: Это вообще вещь нетривиальная. Мы, например, знаем детские стихи Мандельштама. Но сказать, что они настолько же потрясают нас, как взрослые…

…Мы не можем. Мы знаем детские стихи Пастернака. И то же самое. Мы не можем сказать, что они написали выдающиеся произведения детской литературы. Но мы знаем детские стихи Чуковского. И мы можем сказать, что он может быть единственный поэт, писавший для детей, вообще в истории нашей детской поэзии, который не устарел. Устарел Маршак. Не то что бы невероятно, но здорово. Устарели школьные стихи Михалкова и Барто. То есть исчезло то общество, которое их питало. Исчезли постулаты общества, на которые были ориентированы эти стихи. У Чуковского же всё в языке. И сейчас, когда я работаю с молодыми детскими писателями, то я им говорю, хотите остаться в литературе, делайте акцент на язык. И вообще мне кажется, что это относится не только к детским писателям. И к переводчикам. И к взрослым писателям. Если ты работаешь внутри языка, то, во-первых, это невероятно интересно, а, во-вторых, это некий залог твоей будущей жизни.

: Ну всё-таки что для вас такое «детское» и где оно заканчивается. Есть ли для вас перекличка с сюрреализмом, авангардом? Или это совсем разные вещи.

Есть. У меня перекличка не столько с сюрреализмом и авангардом, сколько с Хлебниковым и футуризмом. У меня лично. Потому что, когда я был молоденький совсем подросток и мне впервые попались стихи Хлебникова, то я тогда совершенно «забалдел». И «подсел» на них. И подсел настолько, что когда я писал диплом, то это, кажется, был первый диплом по творчеству Хлебникова в нашем университете. Очень для меня важный поэт, он показал мне, по крайней мере, что такое самоценность языка. И от него пошла волна, футуристы. ОБЭРИУТЫ. Вся эта традиция. Вплоть до сегодняшнего дня. До Олега Григорьева, до Генриха Сапгира. До всех наших корифеев.

: Как случилась вся эта французская история в вашей жизни? Это было параллельно? С французским языком, с переводами?

Я думаю, что совершенно случайно, просто когда я был маленький, то учил немецкий язык, который на меня не произвёл ровно никакого впечатления. А потом как-то случайно перешёл на французский, который мне понравился. Вот это первое детское «нравится» — очень дорого стоит.

: Это были частные уроки, или это была школа?

Это была школа. В школе был французский язык.

: Вы ощущали себя, условно говоря, на этом празднике жизни — чужим. Поэтому изгнанником? Одиноким в этом мире, самым невзрачным.

Это когда? В связи с чем?

: В вашем детстве?

В детстве я себя чувствовал невероятно одиноким. Вообще детское одиночество — это особая статья жизни. Я об этом очень много думал. И думаю сейчас. Я думаю, что… Нормальный человек должен пройти через детское одиночество. Это общепринятая формула, что в детстве все должны быть счастливыми. Это всё хорошо. Прекрасно. И дай бог, чтобы ребёнок был счастливым. Но если он не пройдёт через мучительные для себя какие-то вот эти самоопределения, через вражду, через предательство, через ещё какие-то вещи, вот если он через это не пройдёт, то может всё плохо кончиться.

: Ещё хуже, чем у остальных?

Да, совершенно верно. Но, если ты проходишь через это, если ты как бы внутренне воспитываешься, внутренне закаляешься, тогда, может быть, что-то получится.

: Говоря о французской культуре, что для вас было или есть значимого, в поэзии и литературе? Это меняющиеся вещи? Или у вас есть какие-то такие ориентиры, которые остались до сих пор.

Дело в том, что это, конечно, вещи меняющиеся, но вот сейчас я, позанимавшись своими штудиями не один десяток лет, могу сказать точно, что во мне, конечно, сформулировалась какая-то своя традиция французской поэзии, которая мне близка, которую я больше всего люблю. И я очень часто говорю, когда меня спрашивают, что хотел бы пообщаться с кем-либо из французских поэтов-классиков, а с кем-то не хотел бы даже встречаться, потому что они мне по-человечески неприятны.

: Я рискну спросить, кто же вам был приятней? Те поэты, которые были «прокляты»? Как эти симпатии и антипатии возникают?

Симпатии возникают очень просто. Я терпеть не могу Рембо. Хотя много его переводил. Он был мерзким, отвратительным мальчишкой. И он был гениальный поэт. Но общаться с ним я бы не хотел. Он мне неинтересен. Как закомплексованный подросток. А с Аполлинером я бы очень хотел пообщаться. Вот этот дяденька был ничего себе. И он всё-таки очень много чего знал. И у него были открытые пристрастия в области культуры. Конечно, хотелось бы с ним поговорить…

: А с Прустом было бы о чём поговорить? Вы переводили его?

Я Пруста не переводил. Я недавно написал предисловие к его неизданной до сих пор (то есть вот она сейчас издалась) маленькой переписке его с соседкой. Не видел, Дима? Это довольно любопытная книжка. Она любопытна фактологически. Там немного писем. Он живёт на третьем этаже. А дама, с которой он переписывается, живёт на четвёртом. Они не могут встретиться. Он болен. Он не выходит из дому.

: По сути, лежит в кровати, пьёт кофе и снотворное.

Да! Он пишет ей письма, потому что её муж зубной врач и он шумит наверху. И вот эта любопытнейшая переписка между людьми, которые, можно сказать, живут за стенкой. Она того стоит. Я написал такое маленькое предисловие. Но Пруста я не переводил. Я не рискну это делать.

: Вы верите в то, что современный Запад, условно «деградирует», что культура распадается, гомосексуальные браки и так далее, или это какой-то цикличный процесс, и мы через это всё так или иначе проходили? Или сейчас с обществом что-то происходит, что позволяет говорить, что это какой-то другой виток распада?

Трудно сказать. Может распад. Мы проходили. Другое дело, смотрите, что происходит. Вот мы впервые, наши поколения независимо от возраста, мы оказались на переходе от одной цивилизации к другой. Условно говоря, от «бумажной» к «электронной», поэтому сейчас могут по-иному формироваться базовые представления о морали, нравственности и т. д. Вот эти вещи. Я не знаю. Может быть, электронная цивилизация подвигнет людей на какие-то совершенствования в этом плане. А, может быть, убьёт то хорошее, что было, небольшое. И превратит всех в роботов. И в людей иного, так сказать, склада.

: Как вы считаете, можно сохранить живость языка? Мышления? Ощущения жизни? Вы, когда преподавали русский и литературу, давали какие-то задания? Ваши ученики писали сочинения? И как вы вообще работаете с переводчиками, сочинителями?

Когда я преподавал, то это было так давно, что я, честно говоря, уже и не помню. Это, конечно, всё было просто «детским садом». Всё ерунда была. Когда мы сейчас работаем с детскими писателями или вот с переводчиками, то тут надо просто представлять себе, чего люди хотят. И что они могут в результате. Я очень хорошо помню тех, кто пришёл в нашу студию в начале девяностых, когда мы начали работать. Это было совершенно другое поколение.

: В чём разница?

Разница в интеллектуальном уровне. Безусловно.

: То есть?

Тогда общий интеллектуальный уровень был выше. И люди, приходившие в студию, были моложе нынешних. Молодые ребята, студенты. Сказали — мы хотим переводить, нам это нравится, мы это любим. Из человек 20−25, которые тогда приходили, осталась небольшая горстка. Но сейчас это профессиональные переводчики художественной литературы. Высокого уровня. Сегодня к нам приходят люди в возрасте, для которых перевод — это домашнее музицирование, хобби, увлечение, но не профессия. Как сложится завтра — я не знаю. Может, завтра придут какие-то молодые ребята замечательные. Видимо, всё волнами происходит. Я хорошо помню, когда я был еще совсем желторотым, то пришёл в Дом писателей на студию перевода к Эльге Львовне Линецкой, выдающемуся педагогу и мастеру художественного перевода. И меня поразил тогда высочайший интеллектуальный уровень людей, которые там были, и мне, конечно, повезло невероятно, что я туда попал. Потому что когда ты молод и необразован, а вокруг тебя люди тридцатилетние, и каждый знает по десятку языков, и работают со всей мировой литературой, то тут ты видишь, какое ты ничтожество и как тебе надо вырываться из этого своего ничтожного состояния, понимаешь… Я вот, кстати, очень люблю такие переживания. Нехорошие, неприятные, ломающие душу, заставляющие как-то совсем иначе себя устраивать, они должны быть. По молодости. Потом, в каком-то возрасте это уже тяжело переживаешь, если это всё остаётся, но по молодости, по-моему, они должны быть. И когда они связаны еще и с переводом, а они связаны с переводом, если ты им занимаешься, то это тоже очень важно, потому что это твой душевный опыт, а как ты без душевного и духовного опыта можешь переводить?

: Если это не слишком личный вопрос, то как вы справляетесь со всеми этими сильными чувствами, которые могут нахлынуть зачастую на пишущего стихи человека, потому что ведь многие не могут с этим справиться.

Ну я не знаю. Как-то справляюсь.

: Какие-то секреты у вас есть? Как вы сохраняете оптимизм, энергию?

Секрет только один. Да, во-первых, оптимизм должен вообще в любом случае сохраняться. Независимо ни от чего. Не будем брать крайности. А, в принципе, ну бывают сложные обстоятельства жизни. Это совсем ни о чём не говорит. И что? Поднимать лапки кверху что ли? Нет. Работаем. И вообще работа спасает… Игнатий Михайлович Ивановский… Знаешь кто это?

: Нет.

Это замечательный переводчик. Он уже ушел от нас, он был последним живым учеником Лозинского. Вот он рассказывал, как работал Лозинский. Он был серьезно больным человеком. Всю жизнь. И каждое утро он вставал и, прежде чем садиться за работу, себя складывал. Я не знаю какими приёмами. Но он себя складывал, складывал, складывал. Приводил себя в рабочее состояние. Состояние лошадки просвещения. Садился и работал. Вот сколько мог. А еще окружающие, семья. На следующее утро то же самое. Изо дня в день. Вот этот процесс «складывания себя» он очень важен, наверное.

: Какие-то у вас есть ритуалы? Или как вы обычно пишите? И, вообще, как формально организован ваш день? Вы пишите как Цветаева, в пять часов вечера, условно?

Никак. Единственное, что за последние пару лет я отработал для себя один очень хороший, который мне нравится, приём. Я встаю в пять утра. И вот с пяти утра до одиннадцати-двенадцати это моё время. Никто не тревожит. Звонков телефонных нет. Никуда ходить не надо. Значит, ты сидишь, работаешь. Раньше я так не мог, не мог в пять часов утра встать. Но как-то с возрастом вдруг оказалось, что это вполне реально.

: Вы часто бываете во Франции, наверняка. И как вы ощущаете сейчас изнутри нынешнюю Францию, французскую культуру, французских интеллектуалов. Это всё-таки другой континент или это по большому счёту продолжение Петербурга?

Нет, это другой континент.

: У меня был научный руководитель. Достаточно известный переводчик в философской сфере с французского. Я задал ему тот же самый вопрос и он мне сказал: «Вначале я думал, что они другие. Потом я стал думать, что они почти такие же. А потом я понял, что они совершенно другие!»

Я думаю, что он совершенно прав. Особенно французские интеллектуалы. Они вообще другие. Я мучился — вот почему я не могу читать всю эту литературу?

: Например, Делёза, Бодрияра?

Да, перечень длинный. Ну не могу. Я вначале думал, что, наверное, просто ума не хватает. Начал внимательней читать, да нет, вроде бы даже и понятно. Но это другой мир. Это мир для каких-то особо посвящённых. Вот если бы я с детства этим занимался… И эти люди были бы моими учителями… И я бы вошёл в этот мир. Наверное, я был бы как рыба в воде. А так мне это просто неинтересно… Мне стыдно в этом признаваться. Потому что многие мои друзья — переводчики как раз этой литературы. И что же я им скажу? Я признаю своё некое бессилие в этом. Другое дело, что всё равно с ними интересно.

: Вы общались с «бессмертными»?

Практически нет. Но я общался с людьми довольно любопытными, которые были…

: Почти бессмертными?

Почти бессмертными. В частности, есть несколько центров во Франции, где собираются интеллектуалы. На какие-то свои семинары. Мне пару раз повезло, я был на каких-то таких семинарах. Это очень любопытно. Во-первых, я ничего не понимаю, что они говорят по-французски. Намертво. У них свой язык. Вот как наш «птичий язык», только он по-французски. Я и наш-то не понимаю. Французский вообще не понимаю. То есть я понимаю общую мысль, общую идею, но уже тонкости от меня ускользают. Из самых любопытных людей, с которыми я встречался, на меня сильнейшее впечатление произвёл Мишель Декоден. Не знаю, знаешь ли ты его, он уже умер, к сожалению. Это главный человек по французскому 20 веку. По Аполлинеру. Почему я к нему и попал. Он был филолог, литературовед, историк литературы, искусствовед. Он потрясающий был дядька. Да ещё и с такой замечательной фамилией — Декоден. Мне было очень интересно с ним пообщаться, конечно. Он, кстати сказать, обратил моё внимание на те вещи в Аполлинере, которые надо перевести.

: Как технически вы работаете с переводом? Вы работаете вначале с какими-то черновиками, или это некоторое наитие? Целиком возникает образ, или вы буквально подбираете рифму, то есть как это связано с вашим собственным опытом писания стихов?

Всё перечислил как было. И это было, и это было, и это было. Абсолютно по-разному бывает. Я очень люблю, когда происходит так — бац (щёлкает пальцами) — и получилось. Но это редко случается. Значит… Ты сидишь и думаешь. Или не сидишь. Я вообще хожу. Стихи пишутся ногами. Очень по-разному бывает. И зацепляешься за какую-то строчку. И она может развернуть всё стихотворение. Не зацепился — ничего не получилось. Через год, через два я залезаю в свои старые папки и думаю, ёлки-палки, что ж я мимо-то этого прошёл. Какой классный ход. Ну ка давай. А бывает действительно вот в секундочку. И получилось. Для меня чрезвычайно важен формальный ход. Я очень люблю игровую рифму. И вообще считаю, что на ней много чего держится в культуре в принципе. Потому что рифмуются не только слова. Есть какие-то свои приёмы, конечно, но какие-то довольно простенькие.

: Вы довольно мало пишите прозу…

Я вообще не пишу прозу.

: Нет, у вас есть какие-то статьи. Я помню воспоминания про сантехника… который к вам пришёл…

(смеётся) ааа… это не сантехник. Это ремонтник холодильников. Я пишу какие-то такие не воспоминания, а «эссеюшки». Вот у меня вышла книжка, она называется: «Французские поэты и русские переводчики». Я там собрал, как мне показалось, самое интересное, что мне удалось написать про французские стихи. И про русских переводчиков, которые с этими стихами возились. Ну, это все такое эссеобразное. Прозу я не пишу. Разве что немного перевожу.

: А перевод русской поэзии на французский для вас возможен?

Чтобы я переводил? Нет.

: Сколько у нас ещё времени?

Да, ну у нас полно ещё времени.

: Давайте поговорим немножко о вашем восприятии Петербурга. Интеллектуальной среды здесь. Вы застали несколько поколений самых разных людей. И моё ощущение как абсолютного провинциала…

А откуда ты, Дима?

: Я родился на Урале, в военном городе закрытом, за колючей проволокой.

Завидую.

: Не знаю.

Я прошу прощения, что я прерываю. Надо… Я об этом очень много думал. В России надо родиться в провинции. Это точно совершенно. Если, конечно, потом ты попадаешь в центр. Если ты не попадаешь в центр, тогда плохо дело, но если ты родился в провинции, а потом попал в Москву или Питер, то это дорогого стоит…

: Это правда, да… Вы видели, как менялись разные поколения. Вы, наверняка, застали Сайгон, Клуб-81 и так далее?

Ну, конечно.

: Все эти истории с КГБ? Разобранные рукописи.

Ну, конечно…

: И вот эти изменения в обществе… Если говорить про жанр этого романа: «Литература в Петербурге». Это что вообще? Трагикомедия. Я просто не очень понимаю. Иногда я вижу пожилых писателей, которые никому не нужны. Кто-то из них, наоборот, — устроился и как-то существует…

Пожилым писателям, пережившим свое время, конечно, сочувствуешь. И уже немолоды те, кто относился к ленинградской так называемой «уличной» культуре 70-ых, точнее, конца 60-ых — начала 80-ых, вот этот слой, этот промежуток…

: Этот круг людей, вы как-то продолжаете общаться?

Этого круга людей давно нет. Я очень хорошо помню, когда мы, например, в середине 60-ых годов выходили на Невский из дворца пионеров, в котором в клубе литературном я занимался, — мы были уже не маленькие, но такие вполне «тинейджеры» — мы выходили на Невский и думали: «мы ведь знаем всех, кто пишет стихи в Ленинграде». Вот прошёл этот. Вот прошёл тот. А сейчас мы зайдём в Сайгон, там будут вот эти. А сейчас мы зайдём в Публичную библиотеку, там в курилке стоят вот эти. Мы их всех знали. И вообще было очень много народу. Вот это некое единение тогдашнее при всём дроблении, при всех враждующих командах, всё-таки было. Была довольно большая, значительная группа людей, которые занимались, ну скажем, культурой, хотя сегодня сказали бы, что это была не культура, а такой «детский сад», сопливый. Но всё-таки мы знали друг друга. И это единение иногда очень многого стоило. Потом стало всё рассыпаться. Во-первых, пошли эмиграции. Это один из самых сильных ударов по культуре был. Даже больше, чем смерти от пьянства и от всего.

: Вы были знакомы или входили в круг Бродского или Довлатова?

Я был знаком с Бродским. С Довлатовым несколько раз пили водку в «парадняке». Не более того.

: Эти воспоминания вас греют?

Нет. Ни капельки. Потому что с кем только мы не пили водку в то время. С Бродским я водку не пил, хотя несколько раз были в застольях общих, но…

: У вас есть ощущение зависти, что они уехали, а вы… Или, наоборот, что их жизнь сложилась хуже. Вы никогда не хотели уехать?

Никогда.

: Вот это для меня загадочная вещь.

Здесь мне, наверно, повезло. Уехал, например, Ефим Григорьевич Эткинд. Мой самый близкий старший товарищ. С которым я просто дружил, несмотря на разницу в возрасте. Уезжая, он сказал: «Если всё будет в порядке, — вернее, не в порядке — я тебя вытащу».

: 70-ые?

Он уехал в 74. Бродский уехал в 72. И когда Эткинд уехал, то стал писать: ни в коем случае не уезжай. «Здесь ужасно. Здесь кошмарная эмиграция. Здесь…» Ну и так далее. Весь комплекс

: Вы, наверняка, дружили с Рейном?

Был такой небольшой фрагмент жизни.

: Я вспомнил, потому что у него есть очень много неожиданно жёстких стихов про эмиграцию. Где он рассказывает как раз об обратной стороне. Где все, кто мечтал о «счастье», столкнулись с реальностью, при которой счастливей не стали.

Нет, бывают счастливые эмигрантские судьбы. Что там говорить. Но вообще-то эмиграция вещь непредсказуемая. Я довольно много видел эмигрантов. Опять-таки, может быть, мне повезло, а, может быть, не повезло. Но когда я начал ездить во Францию. А в 90-ые годы я ездил гораздо чаще, чем сейчас. Ну, это открытие мира было, да… И я насмотрелся на эмигрантов. И я просто видел, что происходит с людьми. Люди меняются. Люди в эмиграции становятся озлобленными. Подозрительными. Не пишущими. Перестают писать: «…перестал писать. И я перестал писать. И он перестал писать». Разве что какие-то бесконечные подзуживающие фельетоны. Я понял, что это абсолютно не для меня. Есть люди талантливые и замечательные, для которых это почва, на которой можно расти и всё прочее, но не мое.

: Льва Лосева вы тоже знали, наверное?

Немножко. Он довольно быстро уехал. Он работал в «Костре», когда я начал туда приходить, но он довольно быстро уехал.

: Вы читаете какие-то профессиональные журналы? По переводу? «Вопросы литературы»?

А какой у нас профессиональный журнал по переводу?

: Я не знаю, есть ли они вообще.

Нет. У нас есть отдельные статьи, которые в сборниках, например, после конференции печатаются. И я очень слежу за этим делом, если это моё. Но на нас же всё кончилось. Журналов нет. Рецензий нет. Иностранка вот напечатала рецензию на мои «Обломки опытов». Но это просто чудо. Редчайший вариант. Мне мои московские друзья говорили, мол, свезло.

: Как вообще меняется язык? Вот вы сталкивались и с французским, и с русским. Насколько сильны изменения исторические в лексике, в структуре.

Ну, французский меняется меньше, чем русский. Исторически мы это видим, насколько с 17 века он мало изменился. Хотя… Что значит «меньше»? Я очень хорошо помню. Я ехал в метро в Париже. И вошла группа ребят. Вполне нормальных. И вот они стали разговаривать друг с другом, и я понял, что я вообще не понимаю! Не потому что они употребляли английские слова какие-то, как наши очень часто. Или какие-то термины. А просто потому что они уже говорят такими понятиями, ну как китайскими иероглифами. Ну, не понимаю… То есть ситуацию я могу примерно описать. И здесь, кстати говоря, тоже. Я очень хорошо помню. В 91-ом или 92 году мне надо было написать одну поэмку. И я попросил моих тогдашних молодых друзей свести меня с панками. И я целый вечер с ними шлялся. Мне надо было послушать как они разговаривают. Они разговаривали, собственно, употребляя всего два слова — «вломный» и «олдовый». Вот этими двумя словами они передавали все.

: Какие самые известные ваши тексты существуют сейчас? Вы вообще отслеживаете славу каких-то детских мультиков и так далее…

С детскими проще. В своё время Эдуард Николаевич Успенский открыл очень верный путь. Я помню хорошо. Он говорил: «Если хочешь, чтобы твоя вещь была известна, то она должна стать мультиком». Детская субкультура 50-ых — 60-ых годов. Она вся делалась на мультиках. Поэтому когда вышло, например, «Чучело-Мяучело», то сразу стало моей визитной карточкой, и так до сих пор ею осталось.

: Эта слава в жизни вам как-то пригодилась? Вам давали беспроцентные кредиты? Угощали в ресторанах?

Ни-ког-да в жизни.

: То есть что значит быть человеком, который написал «Чучело Мяучело»?

Это значит только одно. Что мне звонят из библиотеки посёлка такого-то в Сибири и говорят: «Приезжайте к нам выступать».

: Как обычно проходят встречи с читателями? Вообще, это ценно — дети и прочее?

Да, конечно! Для меня это очень важная и существенная часть моей жизни. Во-первых, потому что это связь с реальными детьми. И каждый раз каждая встреча строится на том, что не столько я с ними разговариваю, сколько я прошу, чтобы они со мной разговаривали. И каждая встреча у меня обязательно кончается, последние там десять минут, их вопросами. Из этих вопросов, из этих реплик, прежде всего, складываются детские стихи. Я очень люблю вставлять какие-то детские речения в то, что пишу.

: Вы как-то помогаете своим ученикам-переводчикам? Или писателям детским? Как это вообще сейчас происходит, то есть вы можете где-то их публиковать?

Где? Переводчикам — только работой в студии. А что касается детских писателей, то с ними немного легче: когда я составляю какие-либо сборники, то стараюсь донести до читателя все самое интересное, что пишут молодые.

: Но тиражи несопоставимы с советскими?

Ну нет, конечно. В советские времена книжки выходили тиражом 150−300 000 экземпляров. А сейчас три тысячи. В сто раз меньше. Но книжка была везде. А сейчас приезжаю в какой-нибудь сибирский городок, прихожу в книжный магазин… Там же ничего нет! Хорошо, что сейчас существует возможность покупать книги через интернет. С тиражами дело плохо. Равно, кстати, как и с гонорарами. Когда у меня спрашивают, сколько у меня вышло книг… И я называю количество… То мои, например, французские знакомцы спрашивают: «Ты миллионер? Где твоя яхта?» — «Да вон, — отвечаю. — На приколе стоит».

Читайте ранее в этом сюжете: Культурный джихад Ангелины

Если Вы заметите ошибку в тексте, выделите её и нажмите Ctrl + Enter, чтобы отослать информацию редактору.
×

Сброс пароля

E-mail *
Пароль *
Имя *
Фамилия
Регистрируясь, вы соглашаетесь с условиями
Положения о защите персональных данных
E-mail