Смерть и другие сказки

Интервью с Андреем Владимировичем Гнездиловым, одним из основателей хосписного движения в России

Дмитрий Тёткин, 12 марта 2018, 23:54 — REGNUM  

Это интервью, разумеется, скорее повод для обращения к книгам доктора, чем хоть сколько-то законченный разговор. И не хочется, чтобы он воспринимался в слишком уж мрачных тонах, хотя смерть — сквозная линия книги и размышлений, но помимо неё в книгах вы найдёте и размышления о смысле жизни, любви, человеческих характерах и судьбах, и всём том, что и составляет «мир человека». Во многом отечественные психиатры и психотерапевты, особенно работавшие в тяжелейшие 90-е (да и другие годы), вынуждены были не только «изобретать велосипед» и находить свои версии западной терапии (в данном случае можно вспомнить Милтона Эриксона с его «сказками» и «историями» и Якоба Морено — с его театром), но и просто брать на себя всю тяжесть непосредственного участия в жизни пациентов. Где проходят грани между профессионализмом, цинизмом, состраданием и профессиональным выгоранием — вопрос предельно драматичный, особенно в подобных сферах, где приходится трудиться «повивальной бабкой смерти». Андрей Владимирович пишет порой грустные, но прекрасные книги, проводит для всех желающих экскурсии-встречи в «своём замке» — для желающих его мир всегда открыт. На меня он произвёл впечатление мудрого и сильного человека, не лишённого юмора при всей трезвости. А то, что жизнь сложней и грустней, чем сказки, — все знают. Но, может быть, поэтому сказки нам становятся только нужнее. Беседа наша состоялась на кухне «замка», где Андрей Владимирович дружелюбно поделился со мной временем, завтраком и своими мыслями. Остаётся попросить прощения за то, что письменный текст не передаёт нюансов интонаций. И на некоторую мою журналистскую дилетантскую сбивчивость, поскольку темы смерти и умирания для меня крайне болезненны. Думаю, что во многом практически для всех… Часы бьют. Пора побеседовать за прелестным завтраком в окружении картин, скульптур и старинной мебели. Добро пожаловать за наш стол.

…У меня дурная привычка: я вместо горячего люблю холодное, охлаждённую воду за неимением кваса. (Смеётся.)

: Начнём, поскольку мы только начинаем общаться, с «контакта». Как вы устанавливаете контакт с людьми, с пациентами?

Вы знаете, наверное, наиболее глубоким контактам я научился в Бехтеревском институте, где психология общения ставилась на первое место. Когда мы беседовали с первичным больным, на это отводилось не менее часа времени. Обычного разговора о каких-то деталях жизни и прочее. Но тут важно было «психологическое время» выдержать. Потому что даже люди, которые не беседуют ни о чём, а просто сидят в одной компании, через сорок минут становятся близкими друг другу. Ну это примерно, конечно. Но во всяком случае равнение на то, что больной должен высказаться. И ты должен был уловить его и его жалобы. И свои собственные подозрения и так далее. Второй урок я, наверное, получил в Институте онкологии, куда я перешёл. Посетив институт и увидев, что там очень как не хватает психотерапевтических манипуляций. Я вам скажу для примера, что многие больные, психически больные, невротические больные, буквально жаждали общения, контакта и так далее.

: Можно я вас прерву? Где для вас проходит грань между «здоровьем» и «болезнью», ведь это вещи достаточно исторические, как вы сами прекрасно знаете.

Это очень трудно сказать точно. Где эта грань. Получается так, что, если человек ведёт себя адекватно в условиях работы, то неважно, будет ли он, выйдя с работы, проявлять определённые психические патологии или нет.

: Более того, мы знаем, что очень страшные преступления зачастую делают люди, которые выглядят вполне себе психически нормальными, многие годы существуют в обществе. И совершенно не попадают под надзор какой-то карательной или иной структуры.

Совершенно верно. Иной раз в ужас приходишь. На чём зиждется какой-то порядок в жизни. Под каждым лицом потенциально может быть какой-нибудь человек с бредовыми идеями. И ты видишь по манере его доказательств, не важно, изменила супруга или нет, важно, что система доказательств, манера общения уже заставляет насторожиться и идти в правильном направлении.

: Ну знаете, есть такая полугипотеза-полушутка, что вообще люди, которые нами правят, они во многом тоже не самые здоровые… Такая странная немножко история.

Хотя бы тем, что ведь есть масса пограничных состояний. Реактивные состояния, невротические состояния. И только в зависимости от степени тяжести и силы проживания мы можем догадаться, что здесь нужно копать, здесь перестраивать какие-то взаимоотношения, и во всяком случае у каждого врача, я думаю, у врача, прошедшего какой-то опыт жизненный, есть печальные события, когда он мог проглядеть депрессию и не предупредить добровольный уход из жизни. Могут происходить и какие-то убийства неожиданные, пока человек не попадёт под судебно-психиатрическую экспертизу и не выяснится, что он много лет страдал.

: Часть вашей работы с умирающими людьми, насколько я понимаю, была посвящена как раз исследованию того, как разные характеры реагируют на смерть. В этом смысле вы верите и пользуетесь классическими психиатрическими идеями об акцентуациях, типологиях характеров или с годами вы пришли к понимаю какому-то своему, что такое «характер» и как человек изнутри устроен?

Вы знаете, здесь, наверное, очень важно вживаться в жалобы больного, вживаться в историю его жизни и болезни. И способность найти патологию — это вырабатывается годами. Свою первую практику я проходил в Бехтеревском институте, а потом перешёл в Институт онкологии. И там за словами я смог видеть очень много и отклонений, и реакций на заболевание. Потому что ведь для каждого человека по-разному звучит слово «рак». В одной семье знают, что такое рак, у них были какие-то случаи, в другой знают, а в третьей не знают. И если неграмотно производить опрос и квалифицировать жалобы больного, то можно наткнуться на очень тяжёлые ситуации. Для больного это как взрыв. Когда говорят «рак», то обычно встаёт образ смерти. Причём смерти не простой, а персонификацией всего чудовищного, что происходит в мире. Это толкает больного на суицид. Тут можно много приводить примеров. Брат заболел. Два брата. Интеллигентные люди. Один пошёл на обследование, обнаружился рак. Написал записку там, «Боря, у нас семейная болезнь рак, в связи с этим я не могу сидеть и ожидать смерти и кончаю с собой».

: В этом случае, насколько я помню по вашей книге, он ещё и был врачом.

В книгах примеры повторяются. Но вопрос в том, что подтолкнёт. Страх или неприятие со стороны родных, которые видят больного и понимают, что он пройдёт через тяжелейшие операции. Никто не может дать гарантии, что даже самая радикальная операция поможет. Потому что у одного большая опухоль, кажется, что он её растил не год и не два. Однако сделали операцию, и у него всё хорошо. У другого только что схватились, вот всё вовремя, распространений нет, удаляют основную опухоль, через месяц россыпь всего этого.

: Если брать быка за рога, тосами вы верующий человек или вы относитесь к религии как к некой «лжи во спасение» и вообще вы видели очень много умирающих людей, вы верите до сих пор в справедливость жизни и устройство её здесь? Или всё бесчеловечно и абсурдно?

Нет, вы знаете, судьбой мне была послана матушка, которая была верующим человеком. Она как-то в меня вселяла мысли о справедливости мира, что то, что снаружи кажется несправедливым и нелогичным, то для неё это составляло загадку. Когда открываются двери смерти или тяжелейшего заболевания, то мир скорее ближе к поэзии, чем в обыденном состоянии. Мне предстояло здесь не то чтобы выбирать, но это была уже «гипотеза», будем так говорить, которая легла в основу мировоззрения. С этим сознанием я входил в этот мир, не говоря уже о том, что моё увлечение сказками…

: Мы ещё поговорим о сказках. Давайте ещё пару вопросов про хосписы и смерть. И уйдём в сказки. Если можно, несколько слов об истории хосписного движения вообще, ведь оно зародилось в какой-то момент истории, до этого люди как-то обходились священниками, шаманами и прочими людьми, чьими прямыми обязанности были встречи с умирающими. Как сейчас устроено хосписное движение в разных странах, особенно экономически?

Вы знаете, развитие хосписного движения связывают с разными периодами. Были общества призрения в Петербурге, когда многие женщины шли в сёстры милосердия, чтобы помогать людям, которые так тяжело заболели и переносят стресс тяжело. Хотя, конечно, история не оставила явных указателей, что именно такой человек занимался помощью. Но не так важно, в организованной форме или нет. Не случайно само слово «рак», если вдумываться, то почему для этого заболевания выбрано такое ужасно слово — «рак», такое обречённое, как удар меча или топора. Почему люди, которые кончают самоубийством, которые не хотят ждать, когда придёт этот неотвратимо двигающийся состав смерти. И они не в силах ожидать. Люди кончают самоубийством, и интересен характер самоубийств. Он бывает в какой-то степени очень тяжёлым. Человек выбирает не просто лекарство принять, а выбирает самый тяжёлый способ. В психологии человека сквозит то, что он пытается «отомстить раку» за то, что тот пожирает его тело. А он отомстит, он не просто уничтожит себя, а ещё отомстит раку. И тут, конечно, много очень деталей социального, социально-бытового отношения. Как родственники принимают. Ведь смотрите, на дворе уже начало тысячелетия, а до сих пор у обывателей звучит, что «рак — это неизлечимое заболевание», и не только «неизлечимое», а «заразное». Уже проведены сотни и тысячи опытов, которые доказывают, что рак незаразен. И тем не менее до сих пор нехватка знаний не контролируется медициной. Ведь когда вы попадаете под опеку онкологической службы, то мы попадаем под хаотические воззрения. Когда человек, не имея на то специальных бесед, специального регулирования правды, та же правда преподносится так. Если раньше существовала «белая ложь», то сейчас уже противоположная история. Что значит «белая ложь»? Ну всем понятно, что есть религиозная точка зрения и атеистическая точка зрения. И когда материализм стал заменять идеализм, то получился определённого рода дисбаланс. Считалось, что говорить о смерти нельзя, что это жестоко — говорить о смерти. Наша радикальная медицина имела такой лозунг, что ли, — бороться за жизнь больного до самого конца. И этот принцип заставлял всем лгать. Я лгу своим родственникам, что всё хорошо…

: Вы думаете, что религия не занимается тем же самым?

Она иначе. Там другие принципы. Здесь всеобщий теологический вектор, что нужно уметь психологически донести правду до больного, не соврав ему. Когда мы рассматриваем смерть в среде крестьян, то они приходили, почувствовав, что уже износились, что заболевание подтачивает их организм, они шли в баньку, принимали баньку, потом ложились во всём чистом под образа, приходили соседи, недели две шло прощание, разговоры, он отдавал долги, и всё это позволяло в определённый момент, поскольку человек ждал и ориентировал себя на смерть, которая не происходила столь драматично, как у нас.

: Считается, что Лев Толстой задавался последним вопросом: «Как умирают крестьяне?» Наверное, чуть-чуть завидуя описанному вами. Но что касается современной России, то как это сейчас происходит и куда могут обратиться люди, чтобы умереть, и насколько это вообще дорогое для них удовольствие?

Вы знаете, вопрос о смерти всегда очень остро стоял в силу того, что «смерть» и «рак» как бы соединялись. И все те эффективные меры, которые принимались, и сделанная операция, она отсрочивала время прихода смерти, но главное, что жизнь когда-то имела смысл… Мы обычно рассматриваем степень тяжести информации, которую мы даём больным. И при этом используем систему времени: вот прошлое, настоящее и будущее — они как-то вместе соединены, и ты не можешь отказаться от настоящего, будущего, прошлого, также разорвать эту цепь между прошлым и будущим, прошлым и настоящим… Тоже не предоставляется таким лёгким делом, но смысл в том, что есть такое понятие, когда человек «разрешает себе умереть». Для этого есть несколько опять-таки направлений.

: Одна из вещей, о которых вы писали, что зачастую задачей помощи оказывалось как раз дать это разрешение, в том числе убрать родственников, за которых он цепляется.

Родственников как раз убирать не надо, просто нужно их сориентировать, потому что фактически неловко сказанное слово непонимающего ситуацию родственника может убить больного. Может быть, вы помните, в книге приводился пример. Женщина после операции, благоприятственная, никаких метастазов, её после операции привезли на перевязку, и врач, посмотрев на неё, поджал губы. Она снизу лежала, смотрела на него во все глаза, и для него это было просто привычное действие, а для неё это был знак, что всё плохо, целый вечер она плакала, вечером же инфаркт, и она умерла, не имея на то никаких оснований.

: Возвращаясь к циничному вопросу о деньгах. Как это происходит, в Америке, в Европе, в России сейчас? Как обстоят дела с людьми, которые с точки зрения медицины безнадёжны. Вы, скажем, в книге описывали эти споры по «распределению средств» между «перспективными» и «неперспективными» и так далее. Как эта социальная система сейчас устроена?

Сама система хосписов она предполагает — милосердие. Милосердие со стороны персонала, который работает в хосписе. Со стороны добровольцев, которые приходят и понимают, что государству сложно поднять такие большие пласты. Впервые такие хосписы создавались в Лондоне, хоспис Святого Христофора, по-моему, где человек не должен был платить. Это двадцатый век. Совсем не так давно. Середина прошлого века. Я почему ставлю эту дату, потому что мы в это время совсем не имели информации о хосписах как таковых, просто я пришёл в хоспис благодаря Виктору Зорзе, английскому журналисту. Вы знаете эту историю. Его дочь, умирая, попросила: «Папа, сделай всё, что в твоих силах, чтобы таких учреждений было больше». А принцип учреждения заключался в том, чтобы перейти от радикальной медицины к паллиативной медицине, то есть медицине, которая не может вылечить, но при этом может сделать много больше того, что обозначено радикальной. И это очень важный момент. Потому что внимание переставлялось с моментов, на которых фокусировалась радикальная медицина вместе с хирургами, химией, лучевиками… Казалась бы, вся эта группировка должна была дать как можно больше больному прожить. Время. В то время, как, послушав больного, который встречается с врачами, а врач говорит своим спутникам: «Вот человек, которого я вытащил, он уже целый год живёт, ну по крайней мере прожил… я ему подарил столько времени». В то время как, поговорив с больным, получаешь обратную реакцию: «Если бы я знал, что меня ожидает, то я бы, наверное, не боролся так за свою жизнь и не настаивал на всех методах, которые могут быть применены к больному». Короче говоря, количество жизни можно заменить качеством жизни.

: Сколько примерно раз вы сталкивались с умирающими людьми?

Мне не хочется говорить, потому что каждый…

: Я понимаю, что вы против статистики.

Статистика может быть дана по-разному. Как я говорил, она может стимулировать человека на борьбу, а может…

: Ну, это сотни? Тысячи?

Тысячи, это точно.

: Как это вас изменило как человека?

Ну, мне кажется, что я как-то глубже стал понимать людей. Какой-то милосердный подход заставляет человека понимать, что «ничто не вечно под луною», как в сказке бывает, что человек, проявивший гуманность к умирающему больному, он, по сути, завоёвывает право, что в тяжёлую минуту и к нему будут применены те же методы. И попытка здесь не «работать на смерть», не «дать ему умирать», а он должен жить действительно полноценно. И если мы возьмём за отправную точку «смысл жизни», то мы вдруг увидим, что это смыкается — забота о качестве жизни больного с общим милосердным отношением. И в данном случае всё общество принимает участие в этом. И нет такого принципа, который каждого предполагает обвинять во взяточничестве, кто работает с онкологическими больными. Напротив, это милосердие к умирающему человеку выявляет смысл жизни и для тех, кто сопровождает умирающего, то есть его родственников.

: Вы писали, что смерть родственника очень часто ускоряет, к сожалению, и смерти близких. Что для вас значит «правильно» переживать смерть?

Это значит видеть перспективы, но не падать перед ними. Потому что сотни тысяч людей прошли через землю. И так или иначе сталкивались с вопросами умирания и смерти.

: Все. (Смеётся.) К сожалению, все сталкивались.

Здесь, конечно, много можно извлечь из реакции самого больного. Если говорить о раке и говорить правду, так прямо в лоб… А можно выслушать больного, во-первых, сама подготовка к разговору имеет очень большое значение, поскольку разговор под пулями буквально. Во-вторых, ведь человек получает смысл жизни, всю жизнь воевал со своими братьями и сестрами, допустим. И вдруг он может понять, что это яйца выеденного не стоило. И прийти и покаяться или каким-то образом раскаяться в том, что он жестокосердным был или там скупым. Есть масса таких тестов, которые предлагают переговорить с больным. С его представлениями. Со смыслами. И вопрос ставится так, что вот представьте себе, что вы пришли к врачу, а он сказал, что вам неделя жизни осталась. Как вы используете это время? Вот эта попытка запоздалая, а может быть, и не запоздалая, когда человек видит иначе своё предназначение. И положение больного, и положение врача, всё это позволяет как-то дать смысл жизни. Тем более что совсем нередко у больных вот такая логика развивается, что «да, я умираю, но пусть моя смерть будет во имя того, что моя семья останется».

: Искупительная жертва?

Совершенно верно. Причём вообще идея хосписа перевязана с теологическими вопросами впрямую. Оказывается, что мы можем ориентироваться на пример Христа, когда он перед смертью, перед этой мукой, которую он испытал, и когда он просил своих учеников: «не спите эту ночь, ваш учитель уходит и нуждается в помощи». Вот эти слова: «не спите, побудьте со мною» — ими можно предвосхитить понятие хосписа. В том идеальном виде, который мы пытаемся создать.

: Мы начали говорить о христианстве и других сказках. Ведь ребёнок знакомится со смертью, как ни странно, именно в сказках.

Да. И сказка, прежде всего, это воплощённая мечта. Сказка — это передача каких-то ценностей, которые есть в народной мудрости, — ребёнку. И первое знакомство с миром неведомым идёт через сказку. Мы сталкиваемся с бессмертием добрых людей. Бессмертие людей, которые идут сражаться с силами Бабы-яги или кого-то ещё. Для ребёнка всё это исполнено смысла. Потому что он, прежде всего, получает, когда он сталкивается с куклами, а куклы связаны со сказками, то он, прежде всего, встречает в кукле — волшебника, волшебника бессмертного, который может побеждать смерть, помогать героям. Ночью он отгоняет тёмные силы. И страхи всякие. Днём он ориентируется, что он может идти гулять куда угодно. Лишь бы кукла пошла с ним. То есть у ребёнка формируется понятие друга. Много людей думают, что для ребёнка самые близкие люди — родители. На самом деле, самым близким, если исходить из понятия ребёнка, является друг. Потому что если спросить, «ты каков», то как ты себя обозначишь? «Я маленький». Все отношения снизу вверх. Ребёнок маленький, а есть взрослый, который им управляет, и здесь какие-то споры, поиски истины… Миром управляет какая идеология? Мужская? Патриархат? С его насилием или же — матриархат? По какому пути идти. Так вот оказывается, что ни то ни другое недостаточно, должна ещё, как футурологи говорят, детская культура учитываться, и именно тогда, когда возможность мечтать удовлетворяет наши аппетиты, когда мы приходим на землю и пользуемся её плодами.

: Как это произошло в вашей жизни, погружение в мир кукол и сказок, вы уже упомянули влияние своей матери, которая была достаточно известный скульптор, насколько я понимаю. И помимо того, что читала вам стихи Алексея Толстого «Часы». Тот мир, который вы сейчас вокруг себя создали с огромным количеством художественных артефактов, кукол, старинных манускриптов, таких романтически-готических, гофмановских декораций. Это продолжение вашего детства?

Я думаю, что это продолжение детства, причём здесь проявляется, что бабушки, дедушки иногда плохо представляют, во что превращаются их рассказы и сказки, которые они передают. Сказки получают какое-то своё автономное существование в сознании ребёнка, и вы знаете, что мы все настроены на то, что справедливость там, где насытились хлебом-солью и так далее… И что удовлетворить все потребности человека — это наша задача. Но невозможно никогда удовлетворить всех потребностей, на место любой из потребностей встаёт следующая и так далее. Поэтому считать, что человека можно насытить, — это не так. Экзюпери говорил, что вы думаете, что если вы накормите народ, то все проблемы разрешатся и родится Моцарт, Бах, Бетховен и так далее… Нет, вы накормите людей, а вместо Моцартов вы увидите спящее, жующее стадо, которое не хочет ни о чём думать, кроме как о собственном удовольствии.

: Ну в России всех не накормят. В этом смысле мы можем быть спокойны. Не переживайте. Что касается сказок, когда вы начали их писать и как это происходит технически? Вы пишите в сюртуке под музыку шкатулки? Как? Вы же не профессиональный писатель, а… Или всё-таки писатель? Как вы себя ощущаете в этом смысле?

Я себя отнюдь не считаю писателем. Я считаю себя сказочником. У меня всегда есть место для архитектуры, вот видите, здесь на стенке соборы и замки. Матушка много вложила мне в душу, многие вещи западают. Надо же было, что в сознание запала именно встреча со смертью, и более того, в том стихотворении Алексея Толстого, о котором вы упомянули, там же так и сказано:

В старинном замке скребутся мыши,

В старинном замке, где много книг,

Где чуткий шорох был еле слышен,

В ливрее дремлет лакей-старик,

В старинном замке больна царевна,

В подушках белых прозрачней льда,

И только слышно на башне древней

Стучат часы: «Всегда, всегда».

А у камина сидят старушки,

О чем-то шепчут, чего-то ждут,

Царевне плечи томят подушки,

Стучат часы: «Мы — тут, мы — тут…»

И смерть на башне рукой костлявой,

Чуть минет время, о доску бьет,

И страшно в замке, и смех гнусавый

Из тьмы сырой манит, зовет.

От звона в башне царевне страшно,

Придет за нею седой звонарь…

И снова тихо на древней башне.

Крадется смерть, прикрыв фонарь.

В старинном замке скребутся мыши,

В старинном замке, где много книг,

Где чуткий шорох был еле слышен,

В ливрее дремлет лакей-старик.

То есть вечная дрёма, которая подтверждает существование какого-то другого мира.

: У вас есть сказки, где, если я не ошибаюсь вы почти напрямую пишете о своём одиночестве. Это что за тема такая? Всё-таки сапожник без сапог? Раненый целитель? Что это за признания, пусть в косвенном и сказочном виде в бесконечном одиночестве и горечи существования. Я утрирую чуть-чуть.

Я бы не сказал. Я тоже утрирую. Мне кажется, что то, что закладывают родители, оно не подвергается критике и анализу. Это просто как программа действия. Ты хочешь быть счастлив — пожалуйста, ты можешь представить себе облако как ковёр-самолёт и в старушке встретить волшебницу. Если тебе скучно или грустно, то сочини сказку, укрась, иллюстрируя так называемую «нормальную» жизнь фантастической. И ты почувствуешь, что ты схватил перо Жар-птицы, которая прилетает по ночам и озаряет всё светом. И, в конце концов, Жар-птица становится на сторону Иван-Царевича и так далее.

: Но ваши сказки часто не развлечение или колыбельные, а если и колыбельные, то для тяжело больных и умирающих людей. Но не только умирающих и просто страдающих. Как это пишется? Это для вас совершенно бессознательный процесс или есть рецептура создания конкретной истории, конкретной метафоры, конкретной притчи?

Я могу вам просто один маленький пример привести из многих. Суть в том, что у нас лежит больная, которая вместе с хосписом провела практически всю жизнь в стенах хосписа. У неё доброкачественная опухоль, но она мешает ей встать, пользоваться руками и ногами. У неё жив сын. Они все беженцы с Кавказа. Из Грозного. В те дни, когда были все эти бои и прочее. Она всё это пережила. И фактически она пожертвовала своим счастьем ради счастья сына, который устроил свою судьбу, встретил женщину, женился. Но она не могла влезть к ним в квартиру малогабаритную и устроить себе жизнь. Она просто отстранилась. Она добилась с помощью своего начальства и так далее того, что её поселили надолго в хоспис без ограничения времени. И она живёт. Ну что, мать пожертвовала своей жизнью ради того, чтобы у сына всё было хорошо. И я сочинил такую сказку, что является волшебник, который забывает свои сапоги принадлежащие легендарному королю Артуру. И благодаря этим сапогам у неё появляется возможность ходить и даже проходить сквозь стены. И она проходит в тюрьму, где томится король Артур. И у неё дилемма: отдать сапоги и спасти Артура, либо самой пользоваться этими чудодейственными сапогами… И она, конечно, выбирает жизнь для её возлюбленного короля Артура. А сама остаётся в богадельне под опекой верующих монахов. И когда она прочитала эту сказку, она, как она говорит, два дня плакала…

: И это принесло ей облегчение.

И это принесло ей облегчение. Вдруг она получила облегчение, что её подвиг, он по сути замечен. Почему я говорю, что героизм всё время перед нашими глазами. Каждый человек умирает в одиночку. Но он борется. И мы видим эту одинокую сражающуюся душу, которая выступает благородно. И может побеждать, будучи обречённой умереть. Но она боролась со смертью, предпочитала жизнь. И женщина поняла, что её поступком восхищаются. И более того, она одна выдерживает разговоры тридцати человек, которые обречены на смерть. А она одна как бы их напутствует, поддерживает. Не только поддерживает других больных! Персонал очень нуждается в поддержке. И первая, к кому приводят, это вот к этой женщине. К ней приводят вновь прибывшую медсестру. И женщина живёт жизнью всех своих соседей и даёт дельные советы, и сама является вдохновителем.

: Помимо сказок, вы знакомы были ещё и с театром. У вас был театр музыкальных и компанейских историй. В принципе, эти вещи на Западе достаточно давно существуют в психиатрии. Якоб Морено. И вообще традиция психодрамы. В советской психиатрии, разумеется, ничего подобного не было. Вы вообще себя причисляете к какой-то школе? Или вам уже не важно «юнгианец» вы или поклонник Бехтерева?

Нет, я считаю, что должна быть свобода. И более того, свобода человека, которому не втюхивают какие-то идеи. Который сам может разобраться. И если он говорит, что есть на свете Бог, то для него есть Бог. Если говорит, что для него нет, то для него нет, и мы с ним разговариваем на другом языке. Исходя из его позиции. Поскольку мы слишком привыкли, чтобы нами управляли, а по сути человек свободное существо. Он даже может выбрать смерть, но во имя какого-то идеала. Осуществлённого или нет. И качество жизни. Когда тебя провожают твои близкие и сидят около тебя. А ты возвращаешься в детство. Ведь очень часто умирающие люди как бы превращаются в детей. Не в детей, но в людей с психологией детей. Потому что детству соответствуют какие-то игрушки и милые вещи из дома родного. Умирать всё-таки лучше дома, чем в каком-либо учреждении. Важно, что в хосписе мы ближе стоим к больному и можем снимать боли. У нас же задача медицинская, психологическая, социальная и духовная. Представляете в советском учреждении духовное окормление? Что это такое? Церковь, что ли? А это духовное окормление даёт человеку силу.

: Что вам сейчас даёт силы вообще жить — в широком смысле. Какую музыку, театр, фильмы вы любите? Что вас сейчас интересует и как вообще сохранить интерес к жизни?

Фантазия. Фантазия — это очень большая вещь. Эта вещь, которая заставляет человека как-то стимулировать свои собственные силы. Вот возьмите психологию японца. Тебе грустно — не плачь, но сочини стихи о твоей грусти. Ты весел? Не веселись до конца, а напиши стихи о других сторонах жизни.

Читайте ранее в этом сюжете: Из края в край: по городам России в собственном доме на колёсах

Если Вы заметите ошибку в тексте, выделите её и нажмите Ctrl + Enter, чтобы отослать информацию редактору.
×

Сброс пароля

E-mail *
Пароль *
Имя *
Фамилия
Регистрируясь, вы соглашаетесь с условиями
Положения о защите персональных данных
E-mail