У Владимира Сергеевича Соловьёва в «Трёх разговорах» упоминается некий афонский полуюродивый странник Варсонофий, который, можно сказать, сформулировал своё доказательство бытия Бога: «очень приятно умному человеку с Богом жить, а без Бога-то довольно пакостно». По большому счёту, для моей сегодняшней темы достаточно поменять в этом изречении слово «Бог» на слово «родина» или «народ», и всё по поводу людей, изменивших в нынешние тревожные дни своей родине и своему народу, становится на свои места. Проблема, однако, в том, что изменники (не все, конечно, но значительная их часть) себя изменниками не считают. В их понимании, родина — это не то, что родина в нашем понимании. И отношение к народу у них не такое, как у нас.

Знамя Победы на Красной площади
Знамя Победы на Красной площади
Ярослав Чингаев © ИА REGNUM

А какое оно у нас? Уверен, что у большинства людей ключевым звеном отношения к родине и народу является понимание их, во-первых, непрерывности: народ и родина были, есть и будут всегда, и, во-вторых, нашей к ним причастности: мы без родины и своего народа — ничто, нуль без прошлого, настоящего и будущего. И не нам их, родину и народ, судить — мы должны просто верно им служить.

Разумен в данном случае уточняющий вопрос: а государство? Должны ли мы принимать и поддерживать любое государство на своей родине? Думаю, что это не является непременным условием. Но если тебе не нравится государство, существующее на твоей родине в какой-то конкретный исторический момент, ты не имеешь права проецировать своё отношение к нему на родину и народ.

В Библии, насколько всем известно, возможность эмиграции предусмотрена и, значит, оправдывается: от репрессий Ирода Иосиф и Мария ушли вместе с Христом в Египет. Но оправдывается оставление родины в одном случае: прямой угрозы твоей гибели, причём гибели бесполезной. В остальных случаях надо жить со своим народом и, насколько хватает сил, помогать ему жить в тех или иных исторических обстоятельствах.

В нашей стране высший слой давно отделил себя от народа и родины — с тех пор как перестал жить вместе с ними и стал их потреблять. Потреблять, например, в виде рабов-крепостных. Или — без толку удерживая в своей собственности обширные земли, на которых могли бы с пользой для страны и себя трудиться многие соплеменники. Или — нещадно эксплуатируя своих соотечественников в промышленности. От отделения до измены — один шаг. Это очень точно отразил А. С. Пушкин в «Евгении Онегине». Помните, Татьяна приходит в дом Онегина, в его кабинет, и видит на полке бюстик Наполеона. После наполеоновского нашествия прошло чуть более десяти лет, а на тебе: поклонение западному кумиру, которого твой народ считает антихристом!

Это западническое развращение умов и душ российского образованного слоя, подстёгнутое капитализмом, многократно усилилось в пореформенное время, и тем не менее до начала XX века этот слой, воспитанный русской литературой «золотого века», жил преимущественно с чувством своей вины перед народом. Совестился. Отмахивался от этой вины, смеялся над теми, кто на неё указывал, но Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Гончаров, Тургенев и Некрасов, Островский и Лесков, Достоевский и Толстой его постоянно тыкали носом в эту вину, поддерживали совесть в нужном состоянии.

Орест Кипренский. Портрет А. С. Пушкина, 1827 год
Василий Перов. Портрет писателя Фёдора Михайловича Достоевского, 1872 год
Орест Кипренский. Портрет А. С. Пушкина, 1827 год
Василий Перов. Портрет писателя Фёдора Михайловича Достоевского, 1872 год

Всё изменилось в так называемый «серебряный век». Для многих писателей тогда стало возможным посмеяться над народом, предъявить ему претензии: он, мол, и груб, и не образован, и дурно пахнет, и своего счастья подчинения «нам, умным», не понимает. Какого-то равенства, видите ли, требует! Особенно вульгарно этот надменный, близкий к расистскому, взгляд прозвучал у Булгакова в «Собачьем сердце», но не только у него. Поразительно, что эта антинародная развращённость элит набирала силу именно тогда, когда, как говорят историки, в России происходило «религиозное возрождение».

В русской советской литературе мы и близко ничего подобного не видим — наоборот: сопереживание, общий труд, общий ратный подвиг. Эта литература верно отразила настроения непродолжительного, но предельно созидательного периода общенародного творчества в нашей стране. Его достижения известны. Даже в хрущёвское время с его неумными посулами близкого коммунизма и «всемерного удовлетворения растущих потребностей…» эти потребности формулировались не только в материальном, но и в интеллектуально-нравственном плане. Потом материальное, которому дали неподобающее место, стало задавливать всё остальное.

Эти надменность и разделение проявились в «перестройку» и сразу после неё. Пиком стали известные сентенции по поводу простого народа от Гайдара и Чубайса, от которых тошнило тогда и тошнит сейчас. И вот что интересно: именно это время стало временем нового увлечения «серебряным веком».

Егор Гайдар
Анатолий Чубайс
Егор Гайдар
Jürg Vollmer
Анатолий Чубайс
© ИА REGNUM

С этим разделением, усиленным целенаправленным переформатированием людей в потребителей, мы дожили до нового тяжелого испытания в судьбе нашей родины и нашего народа и вновь, как в 1918 и 1991 годах, столкнулись с массовым изменничеством. Нет ничего удивительного ни в количестве изменников, ни в их разнообразной — от шоуменов до научных работников — профессиональной принадлежности. Потребительство как склад мозгов и потребление — не товаров и услуг, а своей родины и своего народа — как форма практического паразитизма взрастали у нас в особо концентрированном растворе западной расистской цивилизации, в который Россию в 1990-е поместило руководство нашей же собственной страны, пестовавшее «европейский выбор» и поощрявшее соответствующие ему прозападные антинародные элиты. Политики тогда занялись потреблением страны в целом и всего, что в ней было по отдельности, бизнесмены — потреблением политиков, народного хозяйства и народа, значительная часть интеллектуалов прилепилась и к тем, и к другим и стала их обслуживать, кормясь с их рук, народу не осталось и объедков от этого потребления… Но я сейчас не о социальной справедливости, а о том, что это потребление сделало с потребителями: недаром в русском языке появилось такое грубое словцо: «потреблудство». В этом слове корни связаны по-особенному: первый предопределяет второй.

Потребительство проявилось даже в это особенное 9 мая. Монархисты решили в своих целях употребить «Бессмертный полк», засунув туда «победителя» Николая II. Ненавистники советского строя «потребили» уже память о войне как таковую, причём не только художественную: убрали из телепрограмм все наши любимые советские фильмы о Великой Отечественной войне. Они думают, что они советскому кинематографу изменили, а ему — можно и нужно? Нет, они предали героев «Живых и мёртвых», «Восхождения», «По тонкому льду», «Отца солдата», «Хроники пикирующего бомбардировщика», «На семи ветрах», «Горячего снега», «Щита и меча», «Они сражались за Родину», «Освобождения»… Вернее, — их реальных прототипов, завоевавших Победу, которую мы вчера вспоминали. То же скажу об очередной драпировке Мавзолея Ленина 9 мая: не в памяти создателя СССР тут дело, а в измене тем, кто шёл перед Мавзолеем умирать в 1941-м и бросал к нему знамёна поверженного рейха в 1945-м. Правду истории, к счастью, не так просто задрапировать: Владимир Ильич всё же оказался вчера на Красной площади на боевых знамёнах победителей: частей и соединений Рабоче-крестьянской Красной армии.

Бессмертный полк в Москве. 2022
Участники Парада Победы бросают к подножию Мавзолея Ленина немецкие знамена. 24 июня 1945 года
Бессмертный полк в Москве. 2022
Василий Иванов (с) ИА REGNUM
Участники Парада Победы бросают к подножию Мавзолея Ленина немецкие знамена. 24 июня 1945 года

Возможно ли преодоление этого разделения и самой мировоззренческой установки на потребление при том строе, в котором мы живём? Думаю, что полностью — нет: они его суть. Но даже при этом строе патриотическая политика возможна. У нас сегодня она тем более возможна, поскольку западные синекуры для политических и экономических элит теперь в принципе закрыты.

Те, кто, уехав, отсеялся — отсеялся. К тем, кто будет упорствовать в своём отщепенстве, надо отнестись с презрением и «отряхнуть их пыль с наших ног». К тем, кто одумается, я бы отнёсся снисходительно, но не позволил бы им занять то место в нашей жизни, которое они занимали ранее. Впрочем, так объективно и получится, надеюсь.

Сам по себе накал нынешнего нового противостояния с Западом заставит власть дать дорогу тем, кто из народа, кто живет с народом, кто живёт для своей родины и для своего народа. Кто, наконец, понимает, что в итоге всё сводится к простому вопросу: ты сам по себе или ты с Родиной и для Родины. Таких — большинство. Надо только заставить власть окончательно опереться на них.