Омар Энрике Сильва Мартинес. Разговор в пустом зале

Интервью с Омаром Энрике Сильва Мартинесом

Дмитрий Тёткин, 17 мая 2019, 12:52 — REGNUM  

С Омаром мне удалось коротко поговорить после показа спектакля «Узник» Питера Брука в Петербурге, где он играл «узника». Даже несколько со стыдом отвлекая его от фуршета. К счастью, говорили мы совсем коротко на диктофон и чуть-чуть на балконе без. Жанр короткого знакомства с человеком всегда противоречив. Я видел его на сцене. Чуть-чуть вне её, где меня поразило огромное количество украшений: фенечек, колечек, серёжек. Понятно, что (как говорят в России) пуд соли мы не съели. Только пару бутербродов фуршета. И, кроме того, актёры люди обманчивые… Из коротких бесед я узнал, что Омар был не чужд самым разным творческим практикам, от рок-музыки в Мехико-сити до толтеков с пейотлем. Его позабавила история моего рождения в крохотном закрытом военном городке на Урале. Кажется, что более разные места рождения сложно придумать. К счастью, театр позволяет таким встречам случаться. Его игра была мне симпатична, да и разговор тоже… Который проходил в пустом залитом свете зале в присутствии очаровательной переводчицы, которая была нужна, правда, не для переводов, а для вдохновения нашего героя, который наверняка разбил множество женских сердец.

В беседе Омар открыт, но чётко блюдёт границы. Заметно, что работа с Бруком существенно повлияла на его мировоззрение. Менее всего претендуя на актерский портрет, я всё-таки надеюсь, что наш разговор даст пищу для размышления всем любителям театра. А сам Омар ещё не раз окажется в России с новыми работами.

: Как долго ты занимаешься такого рода проектами? Особенно связанными с Питером Бруком?

— В прошлом году в январе это началось.

: Я буду задавать вопросы. Если вам какие-то не понравятся, то просто их пропускайте. Ок?

— Ок.

: Итак. Сейчас много людей говорят про «мультикультурализм» как уже про решённую проблему. Мы не будем говорить про политическую жизнь. Но в театре, верите ли вы в то, что столь разные театры, как японский, африканский, русский «психологический театр»… Что у них всех есть что-то общее? А если нет, то как они обогащают друг друга или конфликтуют?

— Конечно, у них есть что-то общее. У них есть что-то, что общее для всех людей. (пауза) Это потребность в общении. И это именно то, что мы ищем с Питером и Мари-Элен.

: Как бы вы описали свой тренинг? Мы знаем, что Гротовский, например, был немного «помешан» на идее тренинга актёра (Омар смеётся), доводя его до состояния «супермена». В вашем случае, и конкретно этом проекте, если это не секрет, что вы делали?

— Я изучал актёрское мастерство до того, как пришёл сюда. В Мехико в нашем национальном университете. И в работе с Питером, конечно, я должен был использовать множество моих инструментов, которые я получил в театральной школе. Но я думаю, что Питер и Мари-Элен обладают очень-очень особым… Это не «метод», но это больше… Они ищут что-то очень особое, и это, что актёр должен быть «настоящим». Многие актёры врали на сцене. И это то, что Питер и Мари-Элен не хотели делать.

: Как вы определяете эту разницу между «подлинным» и «неподлинным»? Между «правдой» на сцене и «наигрыванием»?

— Как актёр вы можете это чувствовать. И вы знаете это. (смеётся)

: Это хороший ответ. Говоря конкретно об этой истории, можете ли вы рассказать, как вы её понимаете? Потому что вы считаетесь одним из главных героев. Или все одинаково важны здесь? В любом случае как бы вы объяснили историю? Я понимаю, что это глупый вопрос. Но всё-таки можно ли это выразить словами.

— Объяснить историю?

: Да.

— Вы это имеете в виду. Оу… Я думаю, что я не буду отвечать на этот вопрос, поскольку я знаю, что Питер и Мари-Элен не хотели бы, чтобы люди, которые это читают, не посмотревшие спектакль… то есть… Я не могу ответить на этот вопрос.

: Хорошо. Тогда перейдем прямо к вашей личной истории. Поскольку вы, вероятно, можете объяснять это. У вас есть довольно специфические «знаки» или «символы» на вашем теле. (Омар смеётся) И мне довольно любопытно это. Я не думаю, что это сценический образ.

Переводчица (внезапно включаясь в беседу): Всем это любопытно!

: Если это не слишком личный вопрос. Расскажите, какого рода идентичность, бэкграунд и milieu, если вы уже говорит по-французски, за этим.

— Всё в моей жизни как шрам. У меня также татуировки. Мне нравится думать про них, как про цветные шрамы. То же самое с ожерельями и кольцами. Каждое кольцо, каждая татуировка — напоминают мне что-то, что сделало меня тем, кто я сейчас есть. И поэтому я не могу забыть, кто я.

: Какими-то другими творческими штуками вы занимаетесь? Пишите какие-то тексты, истории, стихи?

— Я?

: Да.

— Да. Я также музыкант. В Мексике я играл в двух группах. Такая металлическая-симфоническая музыка. Называлась Melpomena, но я с ними больше не играю. И вторая R.I.P. Rapunzel. Такой акустический ансамбль. Я — гитарист и композитор.

: И вы танцуете сальсу?

(смётся) — Я могу. Можно попробовать, по крайне мере.

: В одной из своих книг Питер Брук упомянул, что они искали своего род «невинную» публику. Например, они посещали для этого Африку. Может быть, я чуть-чуть неточно цитирую, но идея была в том, чтобы «найти неиспорченную публику». Как вы находите публику? Вы много где выступали. Можете ли вы описать разницу между разными аудиториями? Например, я не знаю, правда ли это или нет, что японские зрители обычно не такие громкие. Они очень «формальны» и должны «хранить лицо». А кто-то более импульсивен. Как вы со сцены воспринимаете публику? Особенно поскольку (и это очевидно) во время показа вы много раз очень прямо обращаетесь в зал.

— Это, конечно, немного обманчиво говорить про публику вообще, обобщая. Потому что каждый человек может быть разным. Но да, очень интересно смотреть, как аудитория в разных странах по-разному что-то понимает в этой пьесе. Например, у нас есть один спектакль, но кто-то из публики понимает, что это «пьеса про внутреннюю свободу», но есть и кто-то, кто считает, что это про «сопротивление». Огромное количество интерпретаций.

: Почему люди начинают играть? Это своего рода болезнь, навязчивость? Или это ваша собственная «тюрьма»? Где вы пытаетесь исцелиться? (прим. — мотив узника, который ищет исцеления — один из важных в спектакле). Почему люди идут на сцену и пытаюсь стать другими или что-то делать? По крайней мере, они не просто сидят в пабе и пьют пиво.

(смеётся) — У меня нет ни малейших идей… (хохочет) Может быть, поскольку я лично не пытаюсь быть «каким-то другим». Я пытаюсь быть самим собой. И что-то в повседневной жизни…

: (прерывая) Но давайте будем честны, до встречи с Бруком вы, вероятно, играли как-то иначе, это был другой театр…

— Да, абсолютно.

: Что это было? Мыльные оперы?

— Нет, это была пьеса, над которой я начал работать с парой друзей. Мы прочитали это. И мы нашли много вдохновения в работах Брука. У нас не было языка. Пьеса была не на испанском. Мы изобрели свой язык. И много опирались на Мейерхольда, его работу с телом. И также много Гротовского. И так же, как в работах Брука, у нас было «пустое пространство». Всё было в актёрах.

: И также (я не знаю насколько это правда) есть сплетня про Питера Брука, что один из его лучших и любимых актёров однажды ушёл от него сниматься в рекламу, покинув театр… Не так важно, правда или нет. Но для вас это является проблемой — «стать голливудской звездой». Или быть «очень высокооплачиваемым». Или быть практически в некотором роде «маргиналом». По крайней мере в мире больших денег. Но делать при этом искусство такого рода. Есть ли у вас этот внутренний выбор между деньгами и чем-то неоплачиваемым?

— Это не про деньги, дружище. (усмехается). Это про то, что ты говоришь людям. Если они будут мне платить много денег, но это в пьесе, которая говорит, что расизм — это хорошая вещь. Я не буду этого делать. Или если они будут говорить про то, что женщины менее значимы, чем мужчины… Я не буду этого делать. Это не про деньги. Это про наши собственные убеждения.

: Если это возможно спросить, то как вы встречались с расизмом в вашей жизни?

(пауза) — Я не буду называть страну, но в одной стране в нашем путешествии со спектаклем я чувствовал первый раз в моей жизни, что белые люди смотрели на меня как на кого-то другого и более низкого, чем они. И это было о-ч-е-е-н-ь сложно, поскольку это было слишком очевидно. В конце концов, я думаю, что единственная вещь, которую ты можешь сделать с этим, это не потерять свою любовь к себе и к другим. Не важно, кто они.

: И последний вопрос. В спектакле мы видели «ведьму» или девушку, которая таковой себя называла. Она была bruja, по-испански говоря. Расскажите чуть-чуть про ваше понимание магии. Сценической магии, магии в жизни, есть ли у вас свой магический дар? Магию вообще, магию театра, магию любви? Поскольку я прервал ваш разговор с очаровательной русской переводчицей. Как всё это связано? Чудеса и реальность, и скука…

— Я думаю, что чудо в том, что у нас есть одна реальность. Но мы видим только одну сторону, одно лицо этой реальности. И этот акт, когда мы можем увидеть другую сторону, другое лицо — это и есть чудо. И только с магией это возможно. Или театром. Для меня это одно и то же.

: Muchas gracias.

Читайте ранее в этом сюжете: Американский поэт в России, возможно ли понимание?

Читайте развитие сюжета: Социальная инженерия и критическое мышление Евгения Волкова

Если Вы заметите ошибку в тексте, выделите её и нажмите Ctrl + Enter, чтобы отослать информацию редактору.
×

Сброс пароля

E-mail *
Пароль *
Имя *
Фамилия
Регистрируясь, вы соглашаетесь с условиями
Положения о защите персональных данных
E-mail