Православные христология и боговедение утверждаются на почерпнутых из Писания словах Иисуса Христа и апостолов, в центре которых вернее всего считать свидетельство Иисуса о Себе и Отце, переданное апостолом Иоанном Богословом: «Я и Отец — одно». Перед христианскими богословами изначально встала задача интерпретации этого «одно», и нельзя сказать, что мысль их двигалась в неверном направлении. «Одно» довольно скоро определилось как «одна природа», сущность, но поскольку понятие «природа» на тот момент отражало неустойчивое и большей частью спекулятивное научное представление, выражавшееся в философских определениях, то не уйти в исключительно умозрительное богословие было бы подвигом. Который на тот момент так никто и не совершил.

Питер де Граббер. Бог призывает Христа быть возле него по правую руку. 1654
Питер де Граббер. Бог призывает Христа быть возле него по правую руку. 1654

Богословие сделалось спором о словах, значения которых мало кто понимал из их писавших и произносивших. Итак — «одна природа». Если бы за слово в определении его значения взялись даже поэты, не обремененные высшим античным образованием, то могло выйти лучше. Грамматическая основа этого термина (по-гречески в русской транскрипции — «усия») никогда, пожалуй, не была устойчивой ни в одном из языков и постоянно подвергалась модернизации, тем более что изначально не нашлось совершенно адекватного консенсуса для единого углубленного понимания термина, а в переводах его значение и вовсе может двоиться. Христианское богословие, впрочем, обзаведясь этим термином, быстро оставило всякие попытки довести его до ума и больше общими словами сообщало, что этим понятием выражается единство Бога.

Хосе де Рибера. Святая Троица. 1635
Хосе де Рибера. Святая Троица. 1635

То есть это понятие скорее играло вспомогательную роль, чтобы объяснить значение другого богословского термина — «ипостась». Так слова Христа о Себе и Отце «Я и Отец — одно» уместились в схему: одна усия, разные ипостаси. Ипостасий у Бога было выделено три, усия же, посчитали, всего одна. С помощью этой схемы отбились от арианской ереси, согласно которой Христос никаким Богом на самом деле и не был, после чего схема зажила своей жизнью. Если Христос Собою, жизнью Своей показывал и объяснял, Каков Отец, то схема перенастроила это «одно» на объяснение того, Каков Сын. Сын — Бог, сказала схема, и это важно знать в первую очередь. Отсюда пошло-поехало, что задачей Христа сделалось продемонстрировать людям, что Он Бог. Со всеми вытекающими последствиями.

Он ходил, всем видом и чудесами демонстрировал, что Он — Бог, так в различных вариантах обычно и сообщают об этом с давних времен и во всех христианских конфессиях: «Христос показывал власть над природными силами, которая могла принадлежать только Богу». Далее в Писании же стали обнаруживать и прочие «свойства Бога», которыми обладал Христос: всеведение, всемогущество и другие «все-все-все». Миссия Христа — объяснить людям Бога — изменилась в богословских заумствованиях в их задаче объяснить пастве Христа. Как объяснить? «Богом». Христианское богословие стало делать — и с каждым столетием всё настойчивей — прямо противоположное тому, что делал Христос. Он восстанавливал боговедение Собой, Своим примером, рассказанными яркими притчами, Своей жизнью и Своей смертью и воскресением. Христианское же богословие создавало христологию, оперировав совершенно умозрительным термином «природа Бога».

Христос эту «природу» изображал милостивой, жертвенной, жизнеутверждающей, объединяющей всё живое и доброе, даже временно бессильной перед постоянно атакующим злом. Христианское же богословие, наоборот, сделало всё, чтобы Христа изобразить всеведующим, всемогущим, всем тем, чем в первейшую очередь, как посчиталось, должен обладать Бог. Ну, а остальное — придатком. Но всеведение, запредельность, всемогущество — прежде всего. Поборов все ереси, христианская Церковь оставила на себе след их всех же. И даже «побежденный» почти с самого начала истории церкви докетизм (еретическое учение, согласно которому всё человеческое во Христе только «изображалось) явственно, хоть и в слабой форме, проступил в итоге в том образе Христа, который создало богословие. Человек во Христе стал видеться рубашкой Бога. Но со всеми строгими оговорками, что это не так и всё было по-настоящему, убедительность этого утверждения хромала на обе ноги.

Ян Корнелис Вермейен. Святая Троица
Ян Корнелис Вермейен. Святая Троица

«Бог пришел на землю, чтобы спасти нас, грешных» — это сделалось основным содержанием Евангелия в изложении проповедников, которые, прямо скажем, «отрабатывали схему». Было бы, может быть, не так и плохо, если бы не вся дальнейшая цепочка умозаключений, построенная на основании всего того, как и Каким богословие определило Бога. Не как Отца, а как Абсолюта. Всемогущего, Всеведующего. Страдание такого Существа (об изображении Бога именно Существом в христианском богословии речь у нас пойдет как-нибудь позже) должно повергать людей в ужас и трепет. Такого Христа, изображаемого таким Богом, надо бояться, Ему надо молиться и просить о прощении. А о Таком Боге, об Отце, о Котором учил Христос, как-то само собою забылось. Всё вернулось к выдуманному извращенным «богу», образ которого Христос настойчиво разрушал, восстанавливая подлинный и единственно верный. Точнее, в итоге этот образ в итоге приобрел черты и Того, и другого. Кто какими глазами смотрит и видит.

Почему Иисус называл Бога Отцом, выслушивая при том обвинения от законоучителей? Каков смысл вкладывал Он в это слово — «Отец»? Коррелирует ли это слово исключительно с той подгонкой под тайну Рождества Его, оставляя прочие признаки за бортом? Об этом речь пойдет в ближайшее время.