Так случилось, что на мою недавнюю статью о предложенной Сергеем Глазьевым стратегии перемен я получил ответ от уважаемого мной Александра Айвазова, экономиста и политолога, коллеги Сергея Глазьева и директора Центра международных исследований экономических циклов Дж. Арриги и Н. Кондратьева при ОГУ им. И.С. Тургенева. Мнение моего визави оказалось несколько иным, и он его обоснованно изложил.

Сергей Глазьев
Сергей Глазьев
Kremlin.ru

Прежде всего, я хочу поблагодарить Александра Айвазова за подробный ответ и высказать свою признательность за корректную и научно добросовестную этику полемики — сейчас очень редкое явление, когда обычно критикуют не аргументы автора, а его персону. Культура спора, диалога, умение остаться в рамках логики вместо стремления перейти на личности и заклеймить оппонента — это такое редкое событие в наш век засилья злобных профанов и агрессивных всезнающих невежд, что спокойный и научно добросовестный обмен разными мнениями вызывает немалое удивление.

К моему огромному сожалению, случилось то, чего я хотел всеми силами избежать — меня поняли так, будто я являюсь противником предлагаемых Сергеем Глазьевым мер, его идейным оппонентом и ставлю под сомнение их экономическую обоснованность и политическую целесообразность. Это совсем не так — я считаю предлагаемые Глазьевым меры правильными и нужными. Его оценки я полностью разделяю и не считаю возможным их убедительно оспорить. Программа Глазьева не нуждается в защите — она нуждается в доработке.

Весь спор возник не по причине несогласия с предлагаемыми мерами, а по причине непроработанности перехода к этим мерам так, чтобы этот переход не привёл к результатам, выраженным в известном афоризме Черномырдина «Хотели как лучше, а получилось как всегда». На мой взгляд, программе Глазьева требуется оптимизация по критерию времени в стиле ленинского «Вчера было рано, завтра будет поздно». А когда в самый раз — пока не понятно. И это самое главное. Ибо, повторяя старую боксёрскую мудрость, стоит напомнить: «Бить надо не сильно, бить надо вовремя». Враги падают не тогда, когда удар сильный, а тогда, когда они меньше всего готовы его отразить.

Франческо Сальвиати. Кайрос. 1545
Франческо Сальвиати. Кайрос. 1545

Предлагаемые Сергеем Глазьевым решения носят характер политической декларации, где перечислены меры, которые нужно предпринять для перехода экономики из нынешнего состояния в нужное. Но любое экономическое действие есть не математическая модель, а событие, разворачивающееся в политической среде при помощи политических инструментов, и потому влекущее за собой политические изменения. Без учёта политического контекста и возникающих изменений ценность любых предложений исчезает, становясь оторванным от реальности набором пожеланий.

Программе Глазьева не хватает политического приложения в виде обычного инструмента стратегического менеджмента — SWOT-анализа, где все предлагаемые меры взвешены с позиций возможных сильных и слабых сторон стратегии, а также её возможностей и угроз, как внутренних, так и внешних. Так работают корпорации и военные штабы. В корпоративных деловых играх оценивают все сценарии — оптимальные, идеальные и негативные. Штабные игры позволяют вскрыть все варианты развития событий. Иначе ни один план не будет принят советом директоров или верховным главнокомандующим.

Перечня таких вариантов и их всесторонней взаимоувязанной прокачки, на мой взгляд, как раз и не хватает стратегии Сергея Глазьева. И это вовсе не такой уж сильный недостаток его программы. Устранить эту недоработку можно в любой момент. Ведь даже на защите кандидатской диссертации соискателю приходится отвечать на подобные вопросы. Почему же это не применено в стратегии академика?

Критиковать стратегию академика Глазьева из самой логики этой стратегии невозможно. Там всё внутренне логично и непротиворечиво. Есть некий набор аксиом, из которого выведены доказываемые теоремы. Но, согласно теореме Гёделя «О неполноте формальных систем», всегда есть другие системы, где аксиомы данной системы уже выглядят как теоремы и требуют доказательств. Критически оценить аксиомы академика Глазьева можно только с позиций другой системы, где они предстанут в виде требующих доказательств теорем. Отказ от таких доказательств будет истолкован как неспособность их доказать. В нашем случае это позиция не системы экономики (тут у академика Глазьева всё безупречно), а системы конфликтологии. И вот тут возникают уязвимые точки.

Алексей Кившенко. Военный совет в Филях в 1812 году. 1882
Алексей Кившенко. Военный совет в Филях в 1812 году. 1882

«Да, Путин «совершенно правильно делает» с точки зрения политика, но с точки зрения экономиста он ошибается…» — пишет Александр Айвазов, упрекая Путина в излишнем юридизме мышления, который выражается в бинарной логике инженера-технаря, тогда как логика экономиста — это нелинейная и небинарная логика гуманитария, где все истины парадоксальны, относительны и многомерны.

Я полностью согласен с оценкой Александра Айвазова мышления юриста и экономиста. Я лишь не согласен с тем, что Путин мыслит как юрист, а должен мыслить как экономист. Он мыслит как политик, и потому он ко всем экономическим вопросам подходит как конфликтолог. И это единственно правильная позиция. Экономический детерминизм политика — это профнепригодность в профессии. За всеми концепциями экономики стоят конфликты ключевых социальных групп, способные сделать невозможным реализацию самой лучшей концепции. И ещё хорошо, если при этом не рухнет государство.

Предположим, мы начали реализацию одного из пунктов программы Глазьева: отвязка денежной эмиссии от валютных резервов. Какие конфликты возникнут у России в этом случае с банками-контрагентами по расчётам за нефть и газ? За экспорт оружия и зерна и импорт лекарств и куриных яиц, которых, как известно, у нас нет для производства нового поголовья птицы? Какие тут будут угрозы и риски? Как эти риски мультиплицируются и проявятся в смежных сферах жизни? Что потянут за собой из спящих конфликтов? Какими ресурсами эти конфликты гасить? Сколько времени на это уйдёт? Какова вероятность хорошего, среднего и плохого сценария? Каков вес внешних факторов? Как они влияют на внутренние? Как они будут взаимно разгонять друг друга? Как будут друг друга гасить и где? И за счёт чего?

А вот другой пункт программы Глазьева: «Одновременно должны быть приняты следующие меры по стабилизации курса рубля и валютного рынка, прекращению оттока капитала за рубеж как приоритетного условия экономической мобилизации».

У меня вопрос: а как повлияют друг на друга меры по отвязке рубля от доллара и стабилизация курса рубля? Совместимы ли они? Не обвалит ли курс такая отвязка — в силу скачка политических рисков? И какие политические риски возникнут? Проще сказать: всякая революция рождает контрреволюцию. Каковы политические условия реализации этих экономических предложений? Какова вероятность политической изоляции Путина внутри страны?

Рубль
Рубль
Дарья Антонова © ИА REGNUM

Ещё конкретнее: Путин начал ужесточать валютный контроль в сочетании с мерами по отрыву рубля от доллара. Каковы требуемые меры политического обеспечения? Как это примет общество? Мгновенно возникает конфликт между собственниками крупных компаний, среди которых есть иностранные акционеры, и президентом. Задеты интересы ключевых чиновников. В скандале участие приняли международные финансовые структуры. СМИ внезапно занимают критическую к власти позицию. Капитал вовсе перестал заходить в Россию. Транзакции попали под ещё большие санкции. Курс рухнул. Расчеты встали. Большинство элитных групп ушло в резкую оппозицию. Возникли перебои со снабжением в крупных городах. Министры понимают, куда ветер дует, и занимают выжидательную позицию.

Либералы сплотились и получают мощную финансовую, медийную и политическую поддержку Запада. Замороченный народ безмолвствует. Силовики расколоты, деморализованы и повисают в воздухе. На них выходят представители разведок США и обещают пощаду в случае поддержки или просто неучастия. Телефоны генералов мгновенно замолкают. Все куда-то исчезают — Путин такое уже видел в Дрездене в 1989-м и во время ГКЧП в 1990-м. В этот момент началась активная фаза войны в Сирии и на Украине. Россия не в силах осуществлять военные действия. Начинается череда военных поражений. Асад свергнут, Сирия потеряна. Донбасс захвачен, в Крым вводятся войска ООН и НАТО. Вспыхивает Кавказ, восстаёт Татарстан. Радикальный ислам захватывает Поволжье. Средняя Азия начинает полыхать.

В России начинаются бунты и протесты. Во время демонстрации неизвестные снайперы убивают двух молодых людей. Мир взрывается. Проекты по газопроводам остановились. Вашингтон накладывает эмбарго на экспорт российской нефти. Это даже выгодно — цена подскакивает до той планки, когда сланцевая нефть становится рентабельна. Арестованы активы России за рубежом. Президенту предъявлен ультиматум, условно говоря, группы «генералов Генштаба и думских депутатов» о необходимости «отречения от престола» ради спасения страны. Надо продолжать картину, или и так всё ясно?

И такие сценарии разворачивания конфликтов можно составлять по каждому пункту глазьевских предложений. Просто на это уйдёт много страниц, и это уже будет не статья, а доклад. Точнее, содоклад. Не уверен, что это нужно — суть вопросов к докладу Глазьева и так вполне понятна. Вот что бывает, когда бьют сильно, но не вовремя.

Ивон Адольф. Цезарь. 1875
Ивон Адольф. Цезарь. 1875

А ведь начиналось всё с совершенно благих, и, главное, обоснованных предложений! Просто всего-то их начали не вовремя, когда не было подходящих внешних и внутренних условий. Не определились по ресурсам и их источникам, по путям запасных решений и задействованным силам. Не готовы были элиты, не готовы контрэлиты, не готов народ. Будет сопротивление, но как и кем его давить? Как далеко заходить в подавлении? Где точки срыва управления процессом?

Однако Сергей Глазьев не пишет ничего об этом, как и о том, какое время он считает подходящим для его революции. Где брать те «здоровые силы», на которые Путину можно будет опереться, если на него начнётся охота. И почему эти силы непременно будут готовы жертвовать своими жизнями на баррикадах, если Путин их к этому призовёт. Фактор подходящего времени не учтён. Ленин этот фактор ставил во главу угла. Глазьев им полностью пренебрёг. И это делает его план заложником известной формулы Черномырдина.

Я не перечислил те вопросы к стратегии Глазьева, которые поставил в своей первой статье. А они тоже остались без ответа. Уважаемый Александр Айвазов, опровергая мои тезисы, привёл в качестве возражений не те аргументы, которые помогли бы понять, как Глазьев хочет устранить риски своих предложений. И поэтому я, к сожалению, не могу быть удовлетворён данным ответом.

Один из тезисов Глазьева: 1. Вывод госактивов (Резервный фонд, Фонд национального благосостояния, резервы Банка России) из обязательств стран, осуществляющих против России гибридную агрессию, с переводом их в политически нейтральные инструменты, прежде всего, в золото, а также в обязательства стран БРИКС.

Вопрос Глазьеву: Вы не насторожитесь, когда вам предложат перевести национальные резервы в ценные бумаги Бразилии, Индии или Южной Африки? Что, эти страны — экономические гиганты, их экономики уже полностью свободны от влияния США? И нам стоит вложить свои резервы в их облигации, это действительно лучше и безопаснее, чем вложить их в американские долговые бумаги? Ответа на этот вопрос нет. Как нет ответов академиков и на другие поставленные в моей статье вопросы.

Центральный банк России
Центральный банк России
Дарья Антонова © ИА REGNUM

Но вот что пишет в защиту программы Сергея Глазьева Александр Айвазов:

«Кстати, по поводу утверждения А. Халдея о «неочевидности последствий и непросчитанности рисков». С.Ю. Глазьев не предлагает ничего «неочевидного» и никем «непросчитанного». Он просто развивает ту экономическую политику, которую проводили Е.М. Примаков, Ю.Д. Маслюков и В.В. Геращенко для преодоления последствий дефолта 1998 года. Именно Примаков, Маслюков и Геращенко начали проводить экономическую политику, основанную на денежной эмиссии и перекрытии спекулятивных финансовых каналов с «неочевидностью последствий и непросчитанностью рисков», по выражению А. Халдея, которую сейчас предлагает проводить С.Ю. Глазьев.

Последствия этой политики были просто потрясающими: уже в 1999 году экономика РФ преодолела кризис, дав прирост ВВП в 6,4%, а в 2000 году был и вообще рекордный рост ВВП в 10% годовых. И это в условиях, когда цена на нефть не превышала 10−12 долларов за баррель, а МВФ так и не предоставил РФ обещанных кредитов.

Мне могут возразить, что в 2000 году уже В.В. Путин возглавлял страну, но, во-первых, экономика штука очень инерционная, полученный в 1998−99 гг. разгон сохранялся еще долго, и темпы роста начали снижаться только в 2001—2002 гг., а с 2003 года начался уверенный рост цены на нефть, продолжавшийся до осени 2008 года, и приток иностранных капиталов в сырьевую страну при высокой цене на нефть обеспечивал высокие темпы роста российского ВВП. Поэтому разгон экономике после дефолта дал не Путин, а Примаков, Маслюков и Геращенко».

Давайте вспомним то время. В стране дефолт. Рухнула пирамида ГКО, и с ней рухнул курс рубля. Решение о дефолте вообще принимал Сергей Кириенко. Что случилось при упавшем курсе рубля? Правильно — СТАЛО ВЫГОДНЫМ ВНУТРЕННЕЕ ПРОИЗВОДСТВО. Теперь за доллар было можно получить больше рублей. Ожила нефтянка и потянула за собой все прочие отрасли. Ожили металлургия, транспорт, строительство. Пошла вверх торговля. Именно изменение курса рубля к доллару привело в 1998 году к оживлению производства. Но тогда по логике вещей благодарить за оживление надо именно Кириенко, а не Примакова с Маслюковым. Вам так не кажется? Или я что-то неправильно понимаю?

Сергей Кириенко
Сергей Кириенко
Дарья Антонова © ИА REGNUM

Александр Айвазов совершенно правильно пишет об инертности экономики — эффект от решений Кириенко реализовывался не только еще в 1999 году, но и тянулся аж до 2002 года. Но так как на Кириенко повесили всех собак за дефолт, а заложенный им эффект оживления экономики проявился при Примакове, Маслюкове и Геращенко, то все заслуги автоматически приписали им. Я считаю, что это не только несправедливо — это ещё и некорректно с точки зрения науки. Даже двух наук — истории и экономики.

Но истина опять лежит посередине. Разумеется, меры по стабилизации, предпринятые Примаковым и его правительством, также принесли свои плоды. Это была синергия. Но они не были главной причиной изменений, а лишь углубили и укрепили их. Фундаментом же оживления экономики являлись всё те же последствия оживления экономики от падения курса рубля в результате дефолта имени Кириенко. Без него ничего бы не состоялось — высокий курс рубля по-прежнему убивал бы любое производство.

И если быть до конца честным, то да, разгон экономике тогда дал не Путин, но и не Примаков с Маслюковым и Геращенко. Разгон экономике дал Кириенко. Возможно, он на это и не рассчитывал, но так получилось. При Примакове стали проявляться последствия ранее принятых решений. И автоматически Примаков стал символом улучшений, причиной которых он не был, хотя он навёл порядок и укрепил оживление. И оно иссякло вместе с исчерпанием эффекта падения курса рубля. Это как раз тот самый случай, про который говорят: «После — не значит вследствие».

Таким образом, я не вижу в аргументе Александра Айвазова опровержения сомнений по программе Сергея Глазьева. По-прежнему считаю, что она грешит существенной недоработкой в плане оценок политических последствий экономических решений, что ставит под сомнение их полезность в их нынешнем виде. Я вполне отдаю себе отчёт, что такой трактовкой вызову гнев многих патриотов, находящихся под обаянием давно сложившихся в этой среде мифов. Но истина дороже. Я не защитник либералов и не обвинитель Глазьева, я не подвергаю сомнению его теории длинных циклов и технологических укладов — напротив, я их разделяю. Мне нет нужды доказывать их научную ценность и правоту.

Однако в программе Сергея Глазьева мы имеем дело не с этими теориями. Тут чисто прикладная стратегия. И в ней очень опасно одни мифы менять на другие. И главное — опасность принятия непродуманных до деталей решений. Мне не нравится мудрость Черномырдина. Я хочу предложить семь раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Все претензии к рецептам Глазьева не принципиальны, это всего лишь вопросы к повару по поводу не до конца приготовленного блюда. Что не бросает тень на само блюдо, способное в готовом виде быть вкусным и полезным.