Томочка. Такой длинный день — 9 мая 1945 года

Черкесск, 10 апреля 2015, 13:35 — REGNUM  Всем детям военных лет посвящается

Солнечный луч робко проклюнулся через закрытые ставни, коснулся подушки, передвинулся на щеку. Мягкое тепло ласково и настойчиво заставляло просыпаться. В другой день Томочка, может быть, и позволила бы ему задержаться на щеке подольше, чтоб сон, который никак не хотел оставлять ее, становился еще интереснее, захватывая своими невообразимыми подробностями. Но сегодня — нет. Сегодня проспать нельзя и думать. На сегодня с вечера договор с подружками. Девочки, такие взрослые, согласились взять ее, «пятилетнюю малышню», с собой на станцию.

Поезда, проходящие по ней, везли с фронта раненых. В санитарных вагонах долечиваться в тыловые госпитали направлялись получившие ранения уже за пределами наших границ бойцы. Все в поселке, и даже дети, знали, что фашиста скоро разобьют, война закончится — об этом на завалинках у домов каждый день судачили старики, потихоньку всхлипывали вдовые бабы, орала, играя в «войнушки», пацанва.

В соседней комнате заворочался на печи дед, тоже время ему пришло уже вставать, ставить тесто на хлеб, да огонь разводить. В крепком, как считалось в селе, хозяйстве все держалось на нем. И работу не только мужицкую — дрова справить по осени, сети на рыбу поставить, скотину обиходить и сена ей заготовить, но и другую — женскую — обед сготовить, пироги-хлеб испечь — дед давно уже взял на себя и исполнял охотно, без ворчания и попреков. Бабушка болела, Томочкина мама и сестры отца дневали и ночевали на работе.

Томочка потихоньку выскользнула из-под веселого лоскутного одеяла, прихватив со стула одежку, на цыпочках, едва дыша и чуть касаясь босыми ногами половиц, покрытых пестрыми домоткаными половиками, пробежала в сени. Здесь, легко выдохнув, оттого, что побег ее, кажется, остался незамеченным, просунула голову в сарафан, одернула подол, сверху натянула перешитую из материной кофты кацавейку и, схватив в руки сандалии, на ходу приглаживая, как гребнем, растопыренными пальцами кудряшки густых черных волос, босиком выскочила из дома.

До назначенного с девчонками места встречи так и бежала босиком, помня ворчание бабки о том, что «сандалий на тебя не накупишься, хоть бы делом в них занималась, а то — на улице гойцать». К удивлению, никого из подружек у поселкового клуба не было. «Опоздала!» — мелькнула мысль, и вмиг настроение — такое ясное и волнительное с утра — начало портиться, таким противным черным червяком закружились сомнения. «Не взяли — потому, что маленькая! Сами-то ушли, думают, зареву и вернусь! А вот нет! Я сама знаю, куда идти, догоню и скажу, что не дурнее их! Дорогу и сама знаю!» — всхлипывала Томочка вслух, натягивая на запылившиеся ноги сандалии и припуская по укатанной дороге вверх по косогору в сторону станции.

Заблудиться по дороге к вокзалу и в самом деле было трудно. Во-первых, она была одной из двух дорог, которые проходили мимо села, потом, по ней Тома не раз ездила с дедом к матери, которая работала на железной дороге и снимала в поселке на двоих с товаркой комнату. И, во-вторых, а сейчас это было, пожалуй, главное — со стороны станции нетеплый майский ветерок доносил гудки проносящихся мимо поездов, а иногда и стук колес.

То ли обида подгоняла ее, то ли бежать помогала утренняя прохлада, а может, желание поскорее увидеть удивление подруг, что она сама смогла добраться до станции, без них, но вскоре, даже быстрее, чем ожидала, Томочка увидела станционную трубу котельной, потом послышался шум движущихся поездов, потом паровозный дым, поднимающийся над трубами, потом сами паровозы, тянущие товарные вагоны, и вот, наконец, станция. Волнение перехватило дыхание. «Ой, мамочка! А вдруг девочки — и Катька, и Наташка — остались дома, сами проспали, а вовсе не бросили меня, потому что не захотели взять», — мелькнула мысль, но было уже поздно. Все завертелось вдруг, как тяжелые, мощные колеса паровозов, и остановить все, что начало происходить с ней в это утро, она уже не могла.

Встав на перроне перед стоящим на пути перед станцией поездом, девочка жадно вдыхала этот воздух движения, с запахом угля, дыма и гудрона. Знакомый запах, которым пахла мама, с начала войны работавшая проводником на санитарных составах, ее форменная железнодорожная шинель, волосы, спрятанные под берет. Поезд стоял, в некоторых вагонах у открытых окон стояли и курили небритые мужчины, с перевязанными головами и руками, некоторые из них, опираясь на костыли или поддерживаемые такими же ранеными, спускались на перрон, курили и прохаживались вдоль поезда. Было не страшно, но как-то волнительно, и все же, вздохнув всей своей тощенькой грудью, набравшись смелости, Томка шагнула к поезду. Уцепившись за поручень и порадовавшись, как ловко это у нее получилось, девчушка взобралась по ступенькам и очутилась перед входом в вагон.

«А это кто еще к нам пожаловал? Что это за чудо-юдо!? — встретила ее с порога женщина в белом халате и такой же белой косынке на голове. — Ты чего тут, малышка?» По рассказам своих старших подруг Томочка знала, что раненые в поезде — все очень добрые, они «любят детей, и если им показать „концерт“, могут угостить чем-нибудь вкусным». Набравшись смелости и видя, что ругать ее никто не собирается, она выпалила:

— Я дяденькам хочу концерт показать!

— Ну и артистка — от горшка два вершка! Что ж ты знаешь-то, что умеешь?

— А я много что умею, меня всегда на праздниках и в клубе, и дома все просят спеть, а еще и станцевать могу, — осмелев совсем, затараторила девчушка.

— Эх ты какая! Боевая! А лет-то тебе сколько?

— Пять уже! Взрослая я!

— Ну, давай, пляши. Взрослая! Нам концерты очень даже кстати — для здоровья бойцов вреда не будет, а одна только польза — настроение поднять!

Почувствовав одобрение и то, что сейчас казалось важнее, — что она для пользы дела, для радости и выздоровления раненых петь будет, а вовсе не из-за солдатского гостинца, за которым ее девчонки постарше звали в этот день на станцию, Томочка, всплеснув руками, во всю мощь звонкого своего голоска начала выводить:

— Меня девушки любили, все помадой мазали, ночевать ко мне ходили, в подворотню лазили!

С полок к ней стали поворачиваться забинтованные лица бойцов, кто-то, приподнявшись на локтях, всматривался в маленькую певунью, другие просили разгородить проход, чтоб получше рассмотреть ее. А она начала выводить сначала все известные ей частушки, потом любовные песни, а после и те, что в селе называли блатными и жалостными.

— Сидит Гитлер на березе, а береза гнется! Посмотри, товарищ Сталин, как он навернется!

Улыбки раненых придали ей пущей смелости. Бойцы прихлопывали ей в такт, кто-то постукивал костылями об пол вагона, кто ложкой подыгрывал, позванивая по тарелке, кто — и здоровой ногой притопывал. Томочка шла по вагону, иногда останавливаясь в проходе, оглядывая всех гордо, как настоящая артистка. Пела, а в голове мелькала мысль: «Ну и что, что ее не взяли подружки, думали, что маленькая, а она и сама справляется — вон как всем раненым нравится!»

— Дайте в руки мне гармонь, золотые планки, парень девушку домой провожал с гулянки. Шли они рука в руке, весело и дружно, Только стежка коротка, расставаться нужно, — продолжала она, увлеченная своим успехом.

Незаметно для самой себя Томочка начала приплясывать. Такая лихая чечетка, на которую только мог быть способен ребенок пяти лет, могла испортить любую обувку. В какой-то момент, вспомнив бабушкино ворчание, Томочка сбросила с ног сандалии — и продолжила отбивать босыми ногами по черному от угля вагонному полу под громогласное одобрение раненых.

Дойдя до конца прохода и от всего сердца одарив своим творчеством всех без исключения бойцов, она обернулась и только теперь увидела, что у многих в глазах кроме светящейся радости блестели слезы. Нимало не удивившись этому и даже приняв эти слезы за непременный спутник настоящего успеха, Томочка принялась раскланиваться и благодарить:

— Спасибо, дядечки, премного благодарна! — важно отвечала она на овации, кланяясь и доставая рукой почти до самого пола.

Со всего вагона к ней потянулись руки, в ее маленькие ладони посыпались кусочки сахара, карманы наполнились маленькими, невиданными ею никогда раньше галетными американскими печеньицами. Их было так много, что пришлось даже часть ссыпать прямо в подол сарафана, завязав его узлом.

Маленькую артистку не хотели отпускать. Задавали ей вопросы, откуда она и где научилась так петь. Давая обстоятельные ответы на все вопросы, она рассказала, что поет у нее так хорошо мама, только она сейчас тоже в поезде раненых возит, что живет она с бабой и дедом, и что в школу еще не ходит. Вдруг один из бойцов спросил:

-Ну, а отец-то у тебя где? Воюет?

В секунду радость покинула детское лицо, слезы, крупные и частые, закапали прямо на сахарные кусочки в ладошке.

— Убили его. Давно.

Томочка не стала рассказывать незнакомым дяденькам, которые еще минуту назад казались ей такими родными и веселыми, что отца своего она и не помнит совсем, что погиб он, как говорила ее родня, даже не увидев свою дочь, в первые дни войны.

Виновато глядя на ребенка, который только что доставил им столько радости, заставил забыть о ноющих ранах и о пережитых горестях, которых на счету у каждого за 4 года войны было немало, бойцы с еще большим рвением стали одаривать Томочку гостинцами, провожая к выходу из вагона и помогая спуститься вниз по крутым ступенькам.

На перроне уже суетились перед отправкой люди, заполняя вагоны, у которых, приготовив флажки и дожидаясь свистка паровоза и команды, ждали отправления проводники. Томочка дождалась, пока поезд тронулся, изо всех сил махая в ответ улыбающимся ей из вагонов раненым. И только когда на перроне развеялся едкий паровозный дым, она, вздохнув, с чувством выполненного долга, подобрав в одну руку сандалии, в другой сжимая растаявший от слез сахарок, поплелась в сторону дома. Маленький человечек шел по пыльной грунтовой дороге и плакал. И была в этих слезах и грусть, и горечь, и радость, и еще много всего, что испытывать может уже не ребенок даже, а взрослый человек. Рано, слишком рано повзрослевший.

Чем дальше она отходила от станции и чем ближе был дом, тем веселей и спокойней становилось у Томочки на душе. Сама по себе затянулась какая-то мелодия, в венок стали сплетаться попадавшиеся вдоль обочины неяркие весенние цветы. Солнышко уже стояло высоко, день, начавшийся для девчушки с его первыми лучами, казался теперь таким длинным.

Придумывая, что расскажет дома о том, где была, и заранее приготовляясь к наказанию за самовольство, она незаметно для самой себя дошла до окраины села. Откуда-то из центра слышны были шум и переливы гармошки. «Сегодня же не выходной и не праздник — отцовы сестры на работу собирались с вечера», — удивилась Томочка, решив передохнуть перед неминуемым наказанием за побег.

Стоящий у околицы стог сена притянул ее, уставшую от длинного пути до станции и обратно, а еще больше от ее поступка, который ее и пугал и радовал одновременно, ведь она смогла, как старшие девочки, показать концерт раненым. Не побоялась. Одна. И не заблудилась, и к начальнику станции ее не отвели, и матери, которая тут же на железной дороге работала, не нажаловались. Дремота навалилась неожиданно, во сне закружились лица перебинтованных солдат, послышались обрывки частушек, завертелась станционная суета.

Вдруг все в один миг куда-то стало удаляться, Томочка поднялась над всей этой суетой и шумом и поплыла, как на веревочных качелях, привязанных на высокой старой березе возле их деревянного дома. В груди радостно замерло сердце. С другого конца к стогу сена подплыла корова, подбираясь к середине копны, она, неспешно похрустывая сушеной травой, с удивлением увидела маленького спящего человека. Неизвестно, что уж в этот момент пришло в ее коровью голову, а только взяла она, запустила свои кривые рога под маленькое тельце и, подняв его над головой, кинула в стог — повыше, на самую верхушку. Раз! И все! Очнувшись и не успев испугаться, Томочка услышала тут и там разносившееся по селу:

— Победа, победа! Войне конец! Ура!

***

2015 год. Мир празднует 70 лет Великой Победы. Моей мамочке — Тамаре Владимировне Симоновой (в девичестве Карповой) — исполнилось в этот год 75 лет. В нашей семье День Победы — самый почитаемый праздник, отметить который за столом собирается вся семья. Год назад в этот день внучка, которая живет в Германии и наполовину немка, подарила моей маме бесценный подарок — правнука. В то время как политики тайно или явно вынашивают планы новых войн и конфликтов, люди просто живут, рожают и растят детей. У народов не может быть обид друг на друга из-за событий и войн, которые были развязаны отдельными, не лучшими их представителями. Ведь нет большего счастья на земле, чем счастье просто жить и любить.

Если Вы заметите ошибку в тексте, выделите её и нажмите Ctrl + Enter, чтобы отослать информацию редактору.
×

Сброс пароля

E-mail *
Пароль *
Имя *
Фамилия
Регистрируясь, вы соглашаетесь с условиями
Положения о защите персональных данных
E-mail